Колдунья Колдунья

Обычно как-то обходилось, а тут не сдержался и наорал на жену прямо при деде. Дед тут же замахнулся тростью и стал с ожесточением бить Павла наотмашь, просто как ненормальный – тот почёл за лучшее выскочить из дома и, ковыляя по грязи в криво надевшихся сапогах, убрался за ворота. Там перенадел сапоги (оказывается, внутри были шерстяные носки, и Павел впопыхах забил их в глубину, пришлось теперь доставать каждый по очереди), потоптавшись, пошёл к лесу – покурить.

Было обидно. Да, старик крепкий, но он же старик – и пришлось спасовать перед ним?! Насколько же это невыносимо! Перед глазами темнело от досады и омерзения. Себя хотелось сожрать уже за то, что в погоне за экономией и какой-никакой свободой действий убедил жену переехать в Глубку. Но досада на себя была лишь искоркой в том пламени, которое взялось пожирать его душу – чем-то вроде уступки своей совести, демонстрацией, что он, мол, не только других винит, но и свои промахи видит.

Дед, конечно, вызывал настоящее бешенство. Он и раньше серьёзно доставал.  За ним водилась мода всех строить по линейке и постоянно напоминать, что дом-то его, и нечего об этом забывать. Будто это нормально, когда взрослый работающий мужик должен слушаться какого-то старикана, словно пацан!

Вот какого чёрта старик влез?! Какого фига начал махать своей палкой? И почему он, чёрт побери, до сих пор не сдох?! По статистике до его лет большинство не доживает, и он ещё и палками тут машет. Павел скрипнул зубами от досады ещё и потому, что теперь уже поздно было возвращаться и восстанавливать лицо. Теперь старикашка точно не испугается. Ещё и увереннее будет держаться, наглее. В голове даже мелькнула мысль отоварить его чем-нибудь увесистым по голове.

Но Павел эту идею отбросил быстро. Ну на кого первым делом подумают? На него, конечно. Местный участковый – вредный мужик, ему лишь бы кого взять в оборот. К тому же, Павел – приезжий, так что к нему все будут относиться предвзято. Нет, надо было, чтоб дед сыграл в ящик естественным образом, а лучше на глазах у соседки – та тоже Павла не любила, потому что помогать он ей отказывался даже за плату. С ней известно что получится: впряжёшься на рубль – выжмет на десять. Там доделай, тут убери, всё ей не так, старой собаке, будто не в деревне живёт, а где-нибудь на Рублёвке, цаца голубых кровей.

Да и Павел, в конце концов, сюда ездит не работать, а вроде как отдыхать.

Он докурил одну сигарету и в задумчивости вытащил ещё одну. Прикуривая, рассеянно следил, как от брошенного бычка занялась пара сухих травинок, а потом придавил их каблуком. Идти домой не имело смысла. Чувствуя поддержку деда, жена, конечно, будет дуть губы и воротить нос, она Павла, конечно, не поддержит.

Он раздавил сапогом ещё один бычок и зашагал к шоссе. Дотуда было всего ничего – два километра – а дальше следовало ловить любую проезжающую мимо машину. С первым же большегрузом это получилось, и мрачный водила даже знал, что за развилка требуется попутчику. Поговорили немного за жизнь, о работе, которой нет, и о ценах на бензин – всё то, что принято проговаривать в согласии, потому что споры на такие темы – это не за рулём, тут нужны стол на тихой кухне, две табуретки, банка бычков в томате и пара бутылок, и смотри, чтоб не дошло до мордобоя. По сути, разговор ни о чём.

У нужного поворота Павел спрыгнул и дальше пошагал по заросшей травой обочине, и хорошо, что трава была, иначе и обочина раскисла бы в жидкий кисель. До нужного посёлка было ещё с полтора километра. Может, и меньше. И человека, который ему сейчас был нужен, Павел раньше не бывал никогда, только слышал. Зато слышал много.

Тут совсем рядом когда-то работал завод, при нём построили крохотный городишко и всё, что к городишку полагалось – магазины, поликлинику, школу, детский сад, дом культуры и даже кафе. Теперь, понятно, завод закрылся, многоэтажки вымерли, но собственным хозяйством ещё кто-то жил, тем более что и автолавка продолжала ездить, и пенсии выплачивались, хоть и с перебоями, и до железки можно было добраться. Правда, с трудом. Но можно.

К своему удивлению Павел быстро разобрался, куда ему нужно. Тот самый дом выглядел на удивление ухоженным: забор поправлен, огород в порядке, крыша и стены держатся как надо, сарай не перекосился, и дверь, похоже, можно открыть без труда. Даже яблони, растущие по краю участка, побелены, крупные ветки уставлены подпорками. И женщина, возившаяся в капусте, выглядела до странного бодрой. То есть, не молодуха, конечно, но и не старуха. Так, нечто среднее. Но, может, родственница.

– Эй, а Анна-ворожея тут живёт?

Женщина неохотно обернулась, поднялась из капусты, встряхивая руками.

– Какая я тебе ворожея? Чего надо?

– Ну, я, вроде, слышал, ты всякое такое можешь делать. Ходят разговоры, и вообще… Можно войти?

Она довольно долго молчала, поджав губы.

– Ну, входи. – Посмотрела, как он сбросил задвижку калитки, и пошла мыть руки. – Чаю не жди. Чаем поить не собираюсь. И я не ворожея, понятно? Я лечу людей. Ещё немного с душевной болью помогаю. Но что-то сомнительно, – она прошлась по нему безразличным взглядом, – что ты сюда за этим пришёл.

Он вздрогнул – у хозяйки были слишком юные глаза. Это отводило взгляд от подряблевшей кожи и морщин, разбежавшихся от уголков глаз, от проявившихся пигментных пятен. «Лет пятьдесят ей, – решил Павел. – Нет, шестьдесят. Вряд ли семьдесят. Стрёмная тётка». Он сразу поверил, что она умеет колдовать. Кому ещё, если не ей?..

И настроился упорно спорить.

Женщина оттёрла руки в воде из бочки, потом ополоснула в рукомойнике и показала на крыльцо. Но там стоял только один стул – для неё. Павел неуверенно присел на ступеньку.

– Ну, что случилось?

– Да я насчёт деда. Он уже старик, а теперь ещё и начал себя вести очень агрессивно. На меня кидается. С палкой. Вообще не дело, опасный он стал. Что-то сделать можно? – Женщина молча смотрела на него и не торопилась помогать. – Вот, в общем.

– От меня что нужно?

– Я подумал, что он же всё равно скоро помрёт, а до того и сам будет мучаться, и нас, ближних будет мучить. Это ж неправильно…

– Конкретнее.

– Он же опасный! Кидается. Я от него сегодня едва увернулся. На пустом же месте! Ни за что!

– Врёшь, – сказала она спокойно.

– Я ему-то ничего не сделал! – обозлился Павел.

– Допустим. Дальше.

– Ты же можешь сделать, чтоб он – того?

– Чего?

– Ему уж лет сколько. Срок уже давно пришёл.

– Сколько кому отпущено, не нам решать… Ты долго будешь ужом вертеться? Тратишь моё время. Говори прямо, чего от меня хочешь. – И, глядя, как он мнётся, съязвила. – Что, прийти просить, чтоб дед помер, ты можешь, а напрямую сказать об этом – уже нет?

– Могу и сказать. Пожалуйста, – Павел стал красным, прямо как в детстве, когда его ловили на лжи.

Она наклонила голову и теперь смотрела с любопытством.

– Хочешь, чтоб я его прикончила? Не ошалел ли?

– Да я ж говорю о том, чтоб он просто уже от старости… Того!

– Как бы ни выглядела смерть, если она приходит раньше времени и не случайно, это убийство.

– Да прямо, убийство! С чего?! Это просто громкие слова, вот и всё. Да никому даже в голову не придёт, что смерть деда будет какой-то не такой. Он же дряхлый уже! А я тебе заплачу.

– Да ты-то заплатишь. Но я таким обычно не занимаюсь.

– Вот именно – «обычно»! А тут особое дело. Дед опасен же! Таких вообще изолируют, но как это в деревне можно сделать? Сама знаешь, никак, и даже фельдшерский пункт закрыли. Можно подумать, ты не сталкивалась с такими ситуациями.

– Сталкивалась, конечно.

– И не особо-то ты возмущена.

– Привыкаешь, – спокойно согласилась она. – Но я стараюсь иначе как лечением и не заниматься. Люди есть люди. Даже с невинными вроде бы пожеланиями может раскрыться такая бездна, что любо-дорого. Людям объясняешь, объясняешь, чем закончится исполнение их желаний и в ближней перспективе, и в дальней – не слышат ведь. Хоть какие хочешь слова подбирай. Не слышат. Просто хотят – и всё, вынь им да положь, мол, они на всё согласные. А когда начинается это всё – тут же прибегают, орут, скандалят и требуют всё отмотать назад. И желание уже не такое желанное, и последствия совсем не нравятся.

– А какие могут быть особенные последствия, если дед умрёт? – искренне удивился Павел. – Ну, если не посадят по беспределу, конечно.

Женщина посмотрела на него странно, будто что-то искала в лице. Но ответила без агрессии, даже миролюбиво.

– Ну вот смотри: к примеру, старик получает пенсию. Когда он умрёт, пенсии не будет.

– Да сколько той пенсии! Я семью обеспечиваю, я! Ещё небось и дедок на подсосе.

– Ты работаешь вахтами, верно? По две недели в городе – две недели тут?

– Бывает, в городе и побольше приходится задержаться. – Тут собеседница ехидно изогнула губы, и он непроизвольно съёжился, будто пойманный на вранье школьник. Хотя она-то уж точно его секрет знать не могла. – Я много работаю! И денег даю достаточно. Тем более, в деревне всё дешевле – зелень своя, овощи, молоко у местных есть своё.

– Дешевле? Ну-ну. Тебя ждут интересные открытия, как только твоя жена останется без денежной помощи своего деда.

– Я нормально зарабатываю! Обойдёмся, знаете ли. Тут не в деньгах дело.

– Не в них. Ещё и в кое-какой помощи по хозяйству. Твоя жена останется без какого-никакого, а мужика, знающего деревенский труд.

– Наймёт кого-нибудь.

– Ну-ну… Бодренько ты распоряжаешься. Известное дело – тот, кому все эти проблемы решать не придётся, разводит их легко. А как попробует, тут-то и взвоет.

– Я их решаю! Я тут кучу времени живу и кучу всего делаю.

– Ты о большей части даже не догадываешься. Всё проходит мимо тебя. Так что, если будешь упираться, обе свои семьи потеряешь, это очень вероятно.

– Да у меня одна.

– Врёшь. Но так-то мне неинтересно – я всего лишь предупреждаю. Может, тебе эти семьи не особенно и нужны, кто тебя знает. Но дело даже не в ближней перспективе, а в дальней. Ты хочешь поломать порядок вещей, а значит, порядок вещей поломает тебя. Оно того, на мой взгляд, не стоит. Потерпишь ты деда ещё десяток лет, не развалишься.

– Десяток?!

– Ну, может, меньше, может, и больше. Я же не пророк.

– Так а что может случиться такого страшного, если я всё-таки решусь? Что?

– Не знаю.

– То есть, с одной стороны минус пенсия и, может быть, какие-то напряги с семьёй, а с другой от клюки этого старого маразматика ещё десять лет бегать? Ага, вот уж точно, есть над чем подумать! – Женщина просто смотрела и слушала, и взгляд у неё был неприятный. Но Павел распалился и уже ни на что не обращал внимание. – Нет уж! Не тебе ведь от него бегать. Хороша ты судить! А если он ночью приложит? Что тогда? Тогда, между прочим, моя семья вообще без кормильца останется.

– Что – твёрдо решился? До того хочется, что аж ногами сучишь?

– Я о семье своей думаю!

– Врёшь. Будешь врать, заверну отсюда без разговоров. – И Павел набычился. – Понял? Вот и хорошо… Ну что – и глазом не моргнёшь? Всё решил? Ладно, сделаю по-твоему. Но если потом придёшь жаловаться на последствия, будет ещё хуже. Я тебя предупредила, всё тебе разъяснила. Не терплю безответственности. Понял?

– Понял.

– Тогда вали отсюда. И чтоб я тебя больше не видела.

– А что – никаких обрядов ты проводить не будешь?

Она криво и почти беззвучно рассмеялась.

– Если и буду, парень, то уж не при тебе. Всё, закончили. – И, махнув рукой, ушла в дом.

Павел посмотрел ей вслед со страхом. Ему и самому хотелось поскорее отсюда убраться, но ещё нужна была уверенность, что он не зря всё это терпел, что обещанный результат будет, иначе зачем было сюда тащиться и разговаривать с этой жуткой тёткой! Но ворожея из дома больше не появилась, и, поёжившись, Павел всё-таки побрёл прочь. Вообще-то ему нужно было добраться до шоссе, пока ещё светло, потому что после заката ни один дурак на трассе не остановится, и придётся пилить до Глубки на своих двоих.

 

Дед скончался во сне на следующую ночь. С утра жена принялась кричать так страшно, словно потеряла разом и обоих детей, и мужа, и вообще всех родственников. Павел терпеливо дожидался, когда она успокоится, а потом – когда иссякнет череда соседок, желающих выразить соболезнования и предложить помощь. И, вытащив кошелёк, вынужден был платить. Оказалось, надо дать за переодевание деда, за уборку его комнаты, потому что сама супруга, обессилевшая от криков и слёз, делать это не может, и за заботу о детях. Павел заикнулся было о том, что детьми хорошо было бы заниматься их матери, но быстро пожалел об этом. Жена взглянула волком и с надрывом бросила ему:

– Это ты виноват, что дедушка умер! Поссорился с ним, он переволновался, и вот тебе результат! И даже не стыдишься! – После чего толкнула его в грудь.

А Павлу, побагровевший от того, как близко прошли её догадки, даже не сумел возразить. Он скрипнул зубами и ушёл. Правда, ночью жена пришла извиняться, она всхлипывала и лепетала, что сорвалась от горя, и муж должен её понять, но у него в душе уже поселилось неприятное ощущение, что он поступил как-то не так, и это было тягостно.

В последующие дни деньги текли рекой; любая робкая попытка Павла усомниться, что та или эта трата нужна, натыкались на железобетонное: «Так положено, люди не поймут». Похороны обошлись в очень серьёзную сумму. На поминки собралась вся соседняя деревня и ещё с пару десятков алкашей из дальних посёлков. Глядя, сколько водки утекает в их горла, Павел только зубами скрипел. Избавление от деда уже обошлось ему почти во всё, что он смог отложить, но чувство вины не давало возмутиться. Как тут будешь возмущаться, когда рыло в таком пуху.

Успокаивало лишь то, что всему на свете – и похоронам тоже – приходит конец. Вот только было понятно, что на работу придётся ехать раньше, вот  прямо сейчас, потому что позже Павлу просто не на что будет доехать до места.

Но ещё до того, как он унёс ноги из дома, который, вроде, и притих, но неуклонно становился постылым, как жена озадачила его разговором. Это была беседа о том, что им бы всем собраться и переехать в город – туда, где Павел работает. И что пора бы уже, ведь когда-то договаривались, а тут как раз и случай наступил.

Павел опешил.

– Как – в город? О чём ты говоришь? Тебе же здесь нравится.

– Нравится?! Мне – нравится? Ты ошалел, что ли? Как тут может нравиться?! Руками в тазике стирать? Ты обещал, что это временно.

– Да, но я же не знал, что так всё пойдёт… Я думал, ты распробуешь… Слушай, мы же тут нормально устроились. Зелень своя, овощи, молоко можно для детей купить…

– Это ты тут нормально устроился, а я всё жду, когда станет нормально, причём желательно в городе. Между прочим, старшему скоро в школу идти. Какая тут школа? Надо переезжать. Ты же сказал, что снимаешь в городе что-то.

– Да я там койку снимаю, туда семью не привезёшь! Слушай, дом оставлять – это совсем не дело.

– Дом имело смысл держать, пока дед был жив и мог за всем тут следить. Ну ладно, не за всем, так большую часть делал, а если что-то требовалось сверх, он всегда мог с мужиками договориться и проконтролировать. А со мной они говорить не будут. Если и возьмутся за дело, так такого наломают, что потом год не разгребёшь.

– Ну, ты можешь подождать, пока я приеду, я договорюсь.

Жена лишь скривилась.

– Можно подумать, они тебя не облапошат. Ты в деревенских делах понимаешь уж всяко меньше, чем дед. Это его никто не смог бы обмануть. Оно тут был свой.

Дальше разговор пошёл совсем не весело, и Павел с огромным трудом убедил супругу, что ему потребуется не меньше двух недель, чтоб подыскать и снять в городе подходящую квартирку. Перед глазами темнело в предвидении перспектив. Есть разница – жить ли и трудиться в городе одному, когда хотя бы вечером можно расслабиться, или получить в перспективе постоянный вечерний дурдом в однушке, а может, и в комнате… Да, в таких условиях не расслабишься, и городские удовольствия накроются медным тазом.

У Павла ещё теплилась надежда, что удастся переубедить жену. И он продолжал намекать, что тут хоть и не сахар медовый, а всё-таки целый отдельный дом с налаженным бытом, и дров он ей наколет, и из города сможет прокладки привозить. К тому же, огород уже подготовлен, а кое-что уже и посажено, и что же теперь – всё это бросать? Но жена смотрела на него угрюмо и недоверчиво, и по её виду можно было догадаться, что все аргументы уходят без толку, как вода в песок.

Он изнемогал от бессилия объяснить ей свою правоту, злился и не отдавал себе отчёт в том, что дело совсем не в правоте. Просто ему больше всего хотелось, чтоб всё осталось как было, просто-таки страстно хотелось. Именно такой порядок вещей в его сознании звучал как единственная истина, достойная жизни. Истина его жены в душе Павла места уже не находила. Он, конечно, легко отыскал оправдание своему недовольству – денежные потери и женские капризы – и с беспокойством пытался подсчитать затраты.

В городе же он первым делом позвонил Ларе. Та обижалась, если он вваливался к ней в квартиру, предварительно не отзвонившись, хотя у Павла были свои ключи. Но, поскольку Лариса была дамой взрывной, он предпочитал соблюдать эту договорённость. Опять же – мало ли что нужно купить до пути. Правда, сейчас денег на роскошества не было, но привычка уже въелась. Лара была настроена добродушно и предложила встретить её с работы.

А вот дальнейшее общение пошло так себе. Хотя с чего вдруг, Павел даже не понял. Вроде, всё хорошо – поужинали, расслабились, посмеялись, сели смотреть фильм. Павел, конечно, был рассеянным и держался не таким весельчаком, как обычно. Лара, понятное дело, поинтересовалась, в чём дело, и он не выдержал: вывалил ей все жалобы на жену, которая упёрлась рогом и твёрдо намерена переехать сюда из деревни.

Но желаемого понимания не встретил.

– Так разведись с ней, – спокойно прозвучало в ответ. – И всё.

– Как – разведись? Да у нас двое детей! – не понял Павел.

– Ну и что? Куча людей разводятся и с детьми, и без детей – тоже придумал отговорку. Ещё расскажи, что она бедная-несчастная больная и такое всякое. Сколько я ещё буду ждать? Мне тоже хочется пожить нормальной семейной жизнью вообще-то.

– Да вы что все – взбесились, что ли?!

– Ни фига себе?! Ты тут припираешься, живёшь на всём готовом, котлеты мои жрёшь, а когда до дела доходит, то ты женат, и все взбесились! Здорово устроился! Вали, понял?! К своей жене и вали, тварь! Я тебе тут, значит, подушка со всеми удобствами! Облезешь, ищи другую дуру!

Скандал развернул крылья во всю ширь; Павел сам не заметил, как с сумкой на плече оказался на улице и только там начал потихоньку остывать. Идти ему было некуда. Конечно, была пара приятелей, но не факт, что к ним вообще получится, и если нет, то куда? У Павла перехватило дыхание от обиды. О чувстве вины и неудобства он прочно забыл – всё это было памятью прошлых дней, сиюминутные тяготы значили в сотню раз больше. Вот прямо сейчас куда-то нужно было идти и откуда-то брать деньги на еду и крышу над головой. Вот прямо сейчас.

Это ещё хорошо, что Ян оказался в городе, что приютил его на пару дней (спать на одеяле под столом в кухне – то ещё удовольствие) и подсказал, куда ткнуться, чтоб получить работу грузчика на складе с ежедневно оплатой. Это позволило выплыть и худо-бедно продержаться до начала вахты, а потом снять койку в общежитии, потому что от Лары, чья квартира позволяла так прилично экономить, не было ни ответа ни привета.

И понятно было, что на этот раз в деревню он вернётся с совсем уж худым карманом. Какой там переезд в город! Какой съём квартиры! Хватило бы на обычные нужды: еды в дом купить, собрать ребёнка в школу и отложить на покупку дров на зиму. И чем объяснить жене дыру в бюджете?.. Гадай сколько хочешь, хоть на ромашке, хоть на пакетике сухариков – не придумаешь всё равно. Заподозрит.

Павел скрипел зубами и чувствовал, как в душе накапливается ненависть, тяжёлая, как неудавшаяся его судьба.

Он вернулся в Глубку на таком градусе ярости, что домой заворачивать было просто нельзя. Ему ведь требовалось умаслить супругу, а не раззадорить её ещё сильнее. А если он явится к ней такой, то и ждать не придётся: слово за слово – и разгорится настоящий пожар, остатки деревни сбегутся на этот концерт, до следующего тысячелетия будут помнить и поминать. Он сразу, ещё со станции, завернул в сторону заброшенного городишки и до заката был у домика ворожеи, вполне готовый и рвать, и метать, если потребуется.

Его немного охолодил взгляд хозяйки, но совсем немного. Женщина, неспешно выбравшись из сарая, посмотрела на него очень ехидно, но Павла в тот момент было уже не остановить.

– Быстро ты вернулся, я смотрю.

– Мы что – так договаривались?! Вот так?! Ты потому и заговорила о моих семьях, что заранее решила у меня их отобрать, ведьма чёртова!

– О-о, старые песни пошли. Каждому болвану вроде тебя даже в голову не приходит подумать, на черта мне сдались твои семьи…

– Ты гадина, ты специально!

– …Зато я отлично помню, что предупреждала тебя о последствиях! – Женщина и голоса не повышала, но Павел всё же её отлично слышал – может быть потому, что половиной слов, которые хотел высказать, от возмущения просто давился. – А ты мне, между прочим, за помощь даже не заплатил.

– Платить тебе?! – взвился он, справившись с горлом. – Из чего?! Из-за твоих гадостей у меня теперь ни денег, ничего, и я ещё тебе заплатить должен?! Да это ты мне должна! Отматывай назад, и чтоб всего этого не было, поняла?!

– Что, деда тебе воскресить? – расхохоталась она.

– Да при чём тут дед?! Ты на черта взялась мне гадить? Вот на черта? Из принципа, что ли? Вот тебе твои принципы, сволочь…

– Да кто ты мне такой? – Её голос хрустнул льдом, и все остальные ожесточённые фразы опять застряли у Павла в горле. – Что ты о себе вообразил? Мне плевать на тебя и твоих баб и было плевать, пока ты тут варежку не разинул. И теперь – уж будь уверен – я своё с тебя получу. И только попробуй ещё раз поднять на меня голос. – Вдруг Павел ощутил, что не может шевельнуться или даже издать хоть звук, а потом перед собой увидел страшные, свирепо суженные глаза этой женщины. – Ты меня отлично услышал и понял.

Его от затылка до пят пробило дрожью, и через миг способность двигаться вернулась. Он кинулся бежать, не особенно разбирая дороги, и лишь по чистой случайности вырвался наружу через калитку, а не врезался в забор. Потом была дорожка, а следом – лесок, не особенно густой, но уже очень мрачный, потому что сумерки сгущались буквально на глазах. Павел бежал изо всех сил, но только через какое-то время осознал, что спасается не от страшной женщины и её взгляда, а от какой-то вполне осязаемой угрозы, беззвучно несущейся за ним буквально по пятам. Он задохнулся от ужаса и попытался выжать из себя ещё немного скорости – но через мгновение запнулся обо что-то твёрдое и кувыркнулся о землю.

Это было очень больно, но хуже всего было то, что, проморгавшись, он обнаружил почти у самого лица длинный и острый сук, на который только-только не напоролся виском или глазом. Только его он и видел в тот момент, но и испугаться толком не успел, потому что из полумрака вынырнуло вдруг нечто тёмное, прижало его и склонилось над ним, дыша прямо в лицо. Это определённо было животное, но какое именно, Павел не знал. Он просто не видел его, как и всё остальное вокруг себя, кроме острого сука, едва не лишившего его жизни, лишь чувствовал чудовищную угрозу – и затих, не в силах заставить себя пошевелиться.

Незримое животное на несколько мгновений посильнее прижало его плечи лапами, обжигающим холодом дохнуло в лицо – и вдруг исчезло.

Вместе с оцепенением.

 

Павел тупо смотрел на разъярённую жену и молчал. А сказать-то что? Да, не выполнил, да, не получилось, приехал почти с пустыми карманами, денег нет, ничего не поделаешь. Как так вышло? Вот, вышло. Нет, не пил. Не играл. И любовницы нет (теперь уже точно нет). Почему как обдолбанный? Ну, вот…

А что, в самом деле, тут скажешь? Пошёл к ведунье, и она напустила на него неведомую хренову фигню? Отличный ответ, да-а… Особенно если приняться растолковывать, зачем именно он пошёл к той тётке и что от неё хотел изначально.

Жена принялась трясти его и пыталась давать пощёчины – он только заслонялся руками и втягивал в плечи голову. Она скоро устала, отшатнулась в угол и там зарыдала. Павел бессмысленно смотрел на неё, потом вышел из дома и пошёл ночевать в сарай. Там омерзительно пахло туалетным ведром и было очень холодно, а на досках спать так и просто больно бокам, но ему позарез было нужно хоть немного покоя, а в доме сейчас покоя не будет. Никакого.

Сон открыл перед ним затянутый то ли туманом, то ли дымом лес, серый, как на старом чёрно-белом снимке, к тому же выцветшем, и ощущение присутствия. Он даже знал, кого именно, но не решался начать беседу первым. Ворожея тоже не торопилась.

– Вряд ли, конечно, ты всё понял с первого раза, – сказала она наконец, и звучало это…  веско. – Но попробую. Давай проверим.

– Сколько ты хочешь? – прошелестел он. – Я найду и привезу. Хоть займу, например.

– Деньги? Ты предлагаешь мне деньги?! – Она тонко рассмеялась. – Ах ты, моя заинька… Очень смешно. Нет, не деньги, мой хороший. Всё намного сложнее. Теперь я буду говорить тебе, что делать, и ты будешь делать, и чем быстрее, тем лучше. Для тебя.

– В каком смысле – делать?

– В прямом.

– Что – задания выполнять? Как в игрушке, что ли?

– Если тебе угодно – да. Завтра же займись. Есть один парень, мне нужно, чтоб ты его убил.

– Что?

– Он меня достал. Он наркоман, это будет просто. Ты должен кое-что добавить ему в банку с пивом. Я скажу, что именно и как, чтоб это было незаметно. Можешь влезть к нему в окно завтра между шестью и десятью часами, он будет в отключке…

– Я не стану никого убивать! – жёстко отрезал Павел.

Она едва слышно, в одно дыхание, усмехнулась.

– Станешь.

– Я не какой-нибудь урка! Чтоб тебе людей резали, ищи другого!

– На тебе уже есть одна жизнь, и этого не исправить. Будет ещё одна. И, знаешь, твой дед был подостойнее того парня, которого тебе придётся убить на этот раз. Так что не страдай и действуй.

– Не стану.

– Станешь, и очень быстро, если хоть немного соображаешь. А если дурак, то станешь, если везуч.

– А если невезуч? – с дрожью уточнил Павел.

Она лишь рассмеялась в ответ – и он проснулся, не дождавшись ответа.

Сказать, что сон привёл его в смятение, значило ничего не сказать. Он промаялся до рассвета и выбрался из сарая, едва только стало светлее. Раз уж встал, занялся делом: с трудом, потому что тело словно одеревенело, вскопал полгрядки, потом пробрался в кухню съесть хоть что-нибудь (ещё хорошо, что жена оставила ему на столе еду под колпаком), и снова вернулся во двор – на этот раз наколоть дров. Всё-таки землекопство – это слишком уныло.

Ему легко давалось колоть дрова, ещё в детстве он очень любил это дело и брался даже за те обрезки бревна, которые по хорошему требовали работу с клиньями. Но в этот раз всё пошло наперекосяк. Сперва промазал мимо колоды (впервые в жизни) и тут же облился холодным потом при мысли, как близок он был к тому, чтоб вколотить топор в собственную ногу. А после того, как успокоился и снова занялся поленцем, сперва неловко всадил металл в дерево, а потом, рванув как следует, стукнул себе обухом в лоб.

В глазах потемнело. Павел сел где стоял и несколько минут приходил в себя. Было не больно, но странное ощущение совершенно сбивало с толку. Мысли вели себя лениво, как одуревшие осенние мухи. Сперва он пытался понять, что же сделал не так, а потом… А потом понял, что это неважно. Он никогда не промахивался топором по поленцу или сучку, который нужно было отколоть. Он в жизни не бил себя по лбу, даже в детстве. Сейчас, когда он взрослый и опытный, рука просто не могла направить топор неправильно. Какая тут может быть ошибка, при его-то привычках, навыках и опыте! Понятно же, что дело нечисто.

Было очень страшно. Очень. Он вернул топор обратно на полочку в сарае и аккуратно собрал наколотое. Не особенно много, всего на одну протопку. От наклонов начала болеть голова, а потом и ноги ослабели. «Уж не вломил ли я себе до сотрясения мозгов?» – подумал он, но как-то вяло. Невыразительно. Пришлось вернуться в дом.

Жена уже встала. Она смотрела на мужа очень хмуро, но воды на умывание черпнула и как всегда полила на руки, помогла умыться.

– Наколол?

– Немного.

– Ну что – отошёл? Чего наглотался-то?

– Ничего я не принимал.

– А почему тогда был такой заторможенный?

– Просто устал. И расстроился.

– Из-за денег? – помолчав, уточнила она.

– Из-за них.

– Тебя что – на работе кинули?

– Ну, примерно так.

– Что ж сразу-то не сказал?.. Эй, что у тебя с лицом?

– Да ударился.

– Господи боже… Ну-ка сядь. Обо что ты так умудрился?.. Слушай, хватит отнекиваться, лучше скажи, что ты принимал. Или кололся? Ты в жизни так не расшибался на пустом месте, что-то тут нечисто. Я к фельдшерице сбегаю.

– Ты совсем дура? – спокойно осадил он. – Я тебе говорю, что ничего не было. И если даже фельдшерица придёт, что она сделает? Анализ крови тебе на коленке сварганит? Нет, всё равно отправит в райцентр. А слухи пойдут. Даже если я чист и нимбом блистаю – всё равно пойдут. – И, видя, что она поддаётся его аргументам, но надо дожимать, напористо соврал: – Ничего я не принимал. Ну, выпил немножко с огорчения. Водка была плохая, вот и всё.

– От тебя же не пахло.

– Уже не пахло, потому что – говорю – выпил немного. Но она, видно палёная была. Потому и ошалевший. Пройдёт. Дай хоть чая.

– Сейчас подогрею. Ну вот как так можно? Надо же смотреть, что пьёшь. У тебя ж семья… – Жена зажгла конфорку и водрузила на плитку чайник. – Скоро закипит. Ты присмотри, а я пойду детей кормить… И думай, думай, что будем делать. На этот раз – имей в виду – я из деревни уеду вместе с тобой. И всё.

«Ну, добивай!» – ожесточённо подумал он ей вслед. Но не сказал, конечно. Ему сейчас, в его состоянии, только очередного скандала не хватало. Тупо уставившись на чайник и синее пламя под ним, он даже ни в чём не пытался разобраться. Просто слушал боль в висках и в этот момент жаждал не ответов, а пустоты, полного ничего. Если бы можно было ненадолго и без последствий отключиться от жизни, он с удовольствием уложил бы себя в уголок где-нибудь так на сутки-двое и рубанул питание.

Но в тот момент, когда он взялся за ручку вскипевшего чайника и впервые в жизни выронил его без малого себе на ноги (чудом успел отскочить сперва от горячей посудины, а потом и от большей части того, что из неё выплеснулось), даже ему в его состоянии стало понятно, что на беду нельзя просто закрыть глаза. А следом, когда начал убирать огромную парящую лужу и сам не заметил, как налетел боком на стол, а оттуда прицельно упал нож и довольно глубоко вошёл кончиком в икру – догадался, что от несчастных случайностей идёт дурной запашок.

Это всё не могло быть совпадением.

Он прижал пальцами края раны, выдернул нож и шальным взглядом обвёл кухню. Ни за одним из шкафчиков не пряталось никакой опасной тени. Всё произошло вроде бы само собой. Само собой… Ага. Сколько времени прошло с момента, когда он встал? И с тех пор уже четыре случая. Он полез в аптечку за пластырем, хотя тут умнее всего было бы, пожалуй, прибинтовать к ране большой кусок марли. Но с этим нужна помощь жены.

Что ведунья там сказала? Что-то про везение… «Да это ж проклятие! Эта сука прокляла меня! Прокляла на неудачу!» Он стиснул нож в руке и представил, как бьёт этим ножом ведунье в глаз. Потом она будет в агонии биться на полу, пачкая всё вокруг кровью, а он будет свободен. Ведь, вроде бы, проклятие перестаёт действовать, как только колдун, его наложивший, умирает. Вроде бы… Или нет? А что если нет? Вдруг проклятие никуда не денется? Она, конечно, на его прямой вопрос не ответит, что она, дура? А у кого ещё можно спросить? Знатоков этого дела он не знает.

Чуть позже, когда перевязка уже была сделана, и жена погнала его пить чай в спальню от греха подальше, он подумал о том, что просто не сумеет убить эту чёртову ведунью. Ей достаточно будет на него посмотреть. Он хорошо помнил её взгляд. Не смог бы вспомнить ни цвет глаз, ни их разрез, но зато воспоминание о взгляде отлично заякорилось у него в голове. Не-ет, не так это просто. Если бы у него было ружьё, чтоб порешить суку издали…

Он задумался, где можно раздобыть ружьё. Сомнительно, что это будет так просто и – главное! – так уж быстро. А ведь у него, похоже, мало времени впереди. Он оглянулся и вдруг осознал, как много вокруг предметов, способных представлять опасность. И не только в доме, но и вне его. Вот сейчас он допьёт чай, жена уже пообещала отправить его грядки копать, мол, уж там он себя точно не искалечит. Но точно ли? Лопата вообще-то тоже острая, ею можно отхватить себе половину ступни. А ещё можно наткнуться на черенок брюхом со всего маха, и это закончится… Это же чем-нибудь печальным закончится, наверняка!

Он может навернуться с лестницы и сломать шею, наткнуться на какой-нибудь инструмент вроде косы, наступить на гвоздь и помереть от заражения крови – да мало ли что! Господи, сколько же вокруг угроз, о которых раньше он даже и не задумывался! Как ему вообще выжить в окружающем мире, настроенном к нему так враждебно? Павел вдруг ощутил к себе острую жалость. Это было несправедливо. За что ему всё это? Почему он должен так мучиться из-за того всего лишь, что пожелал смерти старому пердуну?!

По всему получалось, что нужно снова идти к ведунье и уговаривать её снять проклятие. Может быть, нужно что-нибудь предложить, как-то умаслить. Придётся уговаривать. Он уже засобирался, но тут ужаснулся при мысли о том, что может произойти с ним на шоссе. Или в машине, водитель которой согласится его подвезти. Или на мосту через речку. Там много всяких вариантов. Он быстро нашёл выход – поговорить с ней во сне. Испугался лишь ненадолго, что она не явится, но успокоил себя. Ведь захочет же она узнать, не передумал ли он.

До вечера произошло ещё много всякого. Павел метался от испуга к испугу, и самое страшное, что очередная проблема случалась с ним, стоило только немного успокоиться и забыться. К тому же, неприятности коснулись не только его. Ближе к вечеру старший сын умудрился опрокинуться в бочку у крыльца, и когда Павел выуживал его оттуда, сам навернулся головой вниз. Выбрался чудом, лишь потому, что сумел нащупать рукой край бочки. Но нахлебался воды здорово и потом долго откашливался и отдыхивался, распластавшись на ступеньках. Больше всего хотелось сделать это, перегнувшись через перила, но он испугался. Испугался, что упадёт вниз головой на битые кирпичи, на которые и было положено крыльцо, и на этом всё закончится.

А вечером он ухитрился брызнуть себе в лицо уксусом, который осторожно добавлял в салат. Как именно – и сам не понял. Просто дёрнулась рука, пластиковая бутылочка заплясала в пальцах, и пара капель прилетела в левый глаз. Только спустя час он немного успокоился, убедившись, что глаз после промываний, кажется, видит. Жутче всего ему было от мысли, что о такой опасности он даже и не подумал. А раз так, значит, их вокруг намного больше, чем он способен предусмотреть.

– Ну? – спросила ведунья, когда бесцветная дрёма снова сменилась образом серого леса. – Что?

– Я согласен, – хмуро ответил Павел. – Говори, что надо делать. Только проклятие своё отзови.