Иногда жалко, что не вся жизнь – сон. Дело номер жизнь

Голова начала раскалываться от постоянного запаха красок, пальцы все перемазанные. И она решила выйти на улицу. Последние дни желание выходить отсутствовало, но сейчас, почти вприпрыжку, не смотря под ноги и не обходя лужи она сбежала по ступенькам крыльца и пошла по улице, смотря в небо. Тучи расползались в стороны рваными ошметками, лишь цветом напоминая грозовой фронт, заполонивший все небо вчера вечером и обещавший шторм на море и порывистый снег с дождем. В городе маленьких домов, узких улиц, тихих дворов и огромных кораблей всегда такая зима.

Все вокруг мокрое насквозь. Автомобили стоят, чисто начисто вымытые порывами злого и веселого ветра, очищенные пригоршнями скомканного, колючего и тающего почти сразу на земле снега. Стены домов стали более мягких оттенков, как будто кто-то нарисовал все пастелью. Она очень любила рисовать и часто использовала пастель. Когда-то ей говорили, что рисовать - совершенно бессмысленно. Тогда она не умела отвечать на все это и предпочитала просто молча делать свое дело под монотонный, противный аккомпанемент мачехи, её мамы и иногда даже отца.

Он этим занимался редко и много лет спустя она, сжав губы и внимательно смотря в постаревшее лицо человека, бывшего рядом с ней с самого детства, вспоминала, каким тоскливым, безумно глупым и несчастным казалось ей лицо папы во время "воспитательных бесед" ее мачехи. В тот раз она решила, что этот человек ещё нужен ей в жизни. А все прочие – исчезли. Кто-то по её воле, кто-то так, сам по себе, когда у нее не было никаких сил и желания их удерживать. А кого-то она просто выгнала прочь. То молчание, с которым она переносила упреки, насмешки, нравоучения и отказы разных людей в разных её просьбах, создало вокруг нее своего рода щит. Который сам, интуитивно и по непростым (судя по всему) критериям позволял ей забывать тех, кто не был искренним и добрым с ней.

Иногда она думала, что щит ей страшно надоел и тяготит ее. Тогда она откладывала свои дела, одевала чёрное короткое платье, сережки в виде двух восьмиконечных звёзд и уходила. Куда - не суть важно. Бар, клуб, ресторан, набережная, улицы, парк, кино..

Там ей встречались разные люди, мужчины и женщины. И когда она пила через соломинку коктейль и, улыбаясь, слушала слова людей, думающих про то, как бы переспать с ней, щит исчезал. Из-за этого было страшно, но алкоголь помогал. И потом она танцевала под светом электрических звёзд, забывая свое имя и свои мысли.

Когда она шла на рассвете домой и смеялась над утренними звездами и солнцем, глядящим на город. Люди влюблялись, люди осуждали, люди оценивали и люди желали её.  Она чувствовала их желания, их настоящие желания и иногда позволяла им делать с ней то, что они хотели. После она сидела на смятом постельном белье, курила, смотрела в окно и мечтала о счастье. Потом вставала и уходила навсегда, ни разу не оглянувшись. Чтобы через несколько минут забыть того, с кем провела ночь.

Сколько цветов – синий, голубой, розовый, терракотовый, сепия, оранжевый, изумрудный, черный, серый, желтый. Все это – утренние цвета. Они кружились в моей голове вместе с девушкой в коротком черном платье. Я цеплялся за этот сон, мне очень не хотелось, чтобы он закончился. Но потом все исчезло, растворилось и растаяло. Я открыл глаза чтобы увидеть: в моем маленьком городе наступил апрель.

 

Да, давно же я не ездил один в электричке. Клонило в сон, но пара сигарет и несколько глотков кофе с молоком и сахаром из моего термоса помогали поддерживать состояние, близкое к бодрствованию.

Пискнул телефон. Я достал его, посмотрел на экран и увидел 1 новое сообщение от пользователя Артем Р. Я открыл.

Привет. Короче вчера вечером был разговор неприятный с участковым, с копами. Я ночевал у знакомого тут, в Москве. Приду к третьей паре наверное. Увидимся.

Первой парой стояла общая потоковая лекция. Думая о том, что я скорее всего не уловлю ни слова, я прошел мимо автобусной остановки, перебежал через железнодорожные пути и пошел в институт пешком. Идти было порядка получаса, но я шел медленно, смотрел сториз в инстаграмме и пил кофе. Поэтому в аудиторию я в итоге зашел где-то в 9:50. Тихо и аккуратно прошел и сел рядом с Виталиком. Он кивнул мне головой и продолжил царапать что-то ручкой в своей тетрадке. Я заглянул через плечо и увидел, что он рисует бабочку за решеткой.

Ты чего это.. – спросил я.

Да мысли паршивые в голове. – грустно прошептал Виталик. – их вчера забрали и долго мурыжили. Как-то печально.

А что там было-то в итоге?

Они покричали в адрес ректора, забор повалили, плакаты там вокруг порвали и леса разломали.  Но почти сразу наряд приехал и Артема, и еще там пару ребят, сразу увезли. Мне Артем ночью написал, что его выпустили, но сказали, что типо все будет плохо. Он же еще на встречу митинга недавнего подписан..

 

Через полторы пары мы стояли рядом около библиотеки. Виталик стоял чуть в стороне.. 

Артем.. – у меня в горло попал ком манной каши, сорян, ща. Артем – ком большой, так просто не проглотить. Артем – фух, наконец-то – это ты сделал?

Да, я.

Ты типо во всем признался, или что..?

Да, сказал. Меня слишком участковый заколебал. Надоело все это.

И что теперь будет?

Сказали, что завтра узнаешь.

 

 

Пойдем вместе. – после не долгого молчания сказал Виталик.

Погнали.

Мы прошли мимо закусочной с хот-догами. Потом свернули в коридор. Мне в голову билась какая-то мысль, но я смотрел себе под ногами и считал шаги, не пуская её в голову. Впрочем, Артём помог:

Вот, микрочелик, здесь ты зашел к нам в кабинет.

Я повернул голову направо и увидел ту дверь, за которой мы впервые встретились. Мысль нашла лазейку в моей голове и прозвучала громко и безжалостно:

Ну что-ж, все с чего-то начинается и все чем-то заканчивается.

Сглотнув образовавшийся в горле комок я посмотрел на Артёма и мы встретились глазами.

PepeHands.. – сказал он и я снова опустил голову. У меня почти получилось заплакать.

 

Участие в несанкционированных политических мероприятиях, многократные нарушения общественного порядка, организация публичного политического мероприятия на территории нашего образовательного учреждения…

Это не было политическим мероприятием! Это был протест против незаконной продажи части территории нашего Университета частному собственнику!

Не перебивайте, пожалуйста. На основании всего перечисленного, вопросов к вашей успеваемости даже не ставлю. После всего этого, Артём Леонидович, могу лишь посочувствовать. Мы вынуждены вас отчислить.

Профессор Пётр смотрел на него грустным и усталым взглядом и ожидал реакции. Артём смотрел в окно.

Документы вы можете забрать в течение недели, по истечении этого срока мы сами примем меры.

На улице кто-то закричал, потом послышался смех и несколько веселых голосов, кого-то зовущих. Пролетела ворона. Вокруг было очень тихо и мне показалось, что я слышу, как она взмахивает крыльями. Профессор поежился в кресле, взял в руки карандаш, потом сразу же небрежно кинул его обратно на стол.

Понервничай, понервничай. – злобно прошептал я про себя и посмотрел на Виталика. Он сжал кулаки и смотрел в спину Артёма. Я слышал, как он сопит. Снова с дыханием проблема. Тихо я достал из кармана капли для носа и протянул ему. Он взял и благодарно кивнул. Профессор посмотрел на мои действия, вздохнул, ещё раз поерзал в кресле и снова посмотрел на Артёма.

 

Вы были пионером. Закончили школу с золотой медалью. Получили грамоту с портретом Ленина. Потом поступили в социологический институт. Учились, старались. Думали о благе страны. Потом стали аспирантом, служили в армии. Увлекались плаваньем и выступали на Универсиаде.. кандидат в мастера спорта. “Больше всего я баттерфляй любил, знаете. Меня тренер, чудесная женщина, всегда бражником называла.” Так вы рассказывали? Армия, родине служили. “Ну а как же, без этого, ребят, страну надо любить, какой бы она ни была..” И вот вы, профессор социологии, ректор вуза, которому на свою страну абсолютно наплевать.

Вы, наверное, говорите себе, что ваша страна исчезла, каждый тут теперь сам за себя и не мы такие, а жизнь такая? Но страна, она никуда не делась. Исчезла ваша идея. Хорошая в общем то идея, но основанная на лжи и обмане. И ваша жизнь, ваши правила и условия, на которые ссылались вы, ссылался мент участковый, ссылаются все болтливые уроды, сидящие на поводке власти.. Это тоже ложь и обман. Вы выбрали вашу, такую человеческую, простую и понятную правду, что живем как живем, денежки копим и никому не мешаем. Квартирка, домики, машины, бабки. Все понятно.

Ваша вина не в том, что вы все это выбрали. А в том, что даже осознавая, насколько все это лживо, мерзко и гнусно, вы все равно каждый день это выбираете. И мешаете нам. Которым не наплевать. Бл**ь, и вы мне рассказывали, что родину надо любить. И я вас слушал и всегда считал любимым преподом. Документы я заберу сейчас и мне плевать, пусть хоть до вечера надо ждать.

Артём развернулся и пошёл к двери. Мы с Виталиком стояли и слышали стук сердец друг друга. Я посмотрел на профессора и вместо подтянутого, гладко выбритого и холеного мужика лет пятидесяти максимум, увидел за огромным лакированным столом старика с мешками под глазами, с пигментными пятнами на руках и с жирной шеей.

Мы медленно подошли к двери. Артём последний раз повернулся и сказал:

я желаю вам увидеть, как вся ваша система, как весь этот мир бабла, обмана, страха и лицемерия сгорит. Я желаю вам это увидеть. Чтобы вы поняли, ради какой х**ни жили все эти годы. С этими его словами мы покинули кабинет.

Такие дела..

 

Прошло десять дней. Артём забрал документы прямо на мой день рождения. Поначалу мы с Виталиком были уверены, что нам тоже достанется, но кажется обошлось. Когда Артем пришёл забирать бумажки, мы собрались все вместе, всей его группой, ребятами с секции тенниса и несколькими челиками из моей группы. Артёма не пустили, потому что его пропуск перестал срабатывать на турникете, но мы устроили такой безобразный шум и ругань, что вышла секретарша ректора и махнула охранникам пропустить. Они смотрели на нас с испугом, а мы на них с презрением.

Потом Артём один зашел в кабинет и через две минуты вышел с пачкой бумажек и с новостью о том, что ректора нет сегодня. Мы огорчились, так как многие очень хотели покричать гадости в адрес профессенка Петра, как его теперь называли многие. Но оторвались на улице, наперебой крича гадости в адрес единой России, президента и всех подряд. Какие-то малознакомые мне парни сказали, что разрисовали машину того самого участкового хуями и унесли оба боковых зеркальца.

Я слышал все это, но почти ничего не слушал. Почти все время я глядел на Артёма, но он больше смотрел себе под ноги и явно хотел уйти. Когда почти все разошлись, и мы остались втроем: я, Виталик и Тёма, Виталик угостил нас сигаретами. Я взял и посмотрел на Артёма. Он только мотнул головой.  Через две минуты Виталик увидел, что подъезжает его автобус, выбросил сижку, как-то неловко махнул рукой и побежал на остановку. Мы остались вдвоем.

Эй, челик, ты как..? – Тихим голосом спросил я друга. Он молчал. Я почувствовал ужасную жалость к нему и желание его обнять, прижать к себе и может быть даже поплакать. Но он поднял глаза и посмотрел на меня. У него было безумно усталое лицо нам котором выделялись ясные глаза и плотно сжатые губы.

Эй, ну ты чего..  – сказал я и сделал к нему шаг. Но он выставил руку.

Миша, иди, я хочу пройтись. Давно я один не ходил – добавил он и улыбнулся. Голос у него дрогнул. Я понимал, что он на грани и видел, что он сейчас заплачет. Передо мной промелькнула мысль схватить его и разделить с ним его боль и тоску. Но я не мог так сделать с ним. И не хотел видеть его таким... побежденным и разбитым. Я выставил руку, но он не пожал её.

Отвернувшись, я пошел прочь.

Миша! – я повернулся резко как когда-то вскочил, чуть не ударив его головой по лицу, когда он разбудил меня в темном классе, зимой.

С днем рождения тебя. Держи. – я взял толстый блокнот. Слезы навернулись на глаза и, хлопнув друга по плечу, я пошел прочь и не оглядывался пока не приехал мой автобус. Зайдя в салон, я посмотрел на площадку перед памятником основателю института, но там никого уже не было.