Прогулка по саду Прогулка по саду

ПРОГУЛКА ПО САДУ

Сегодня я встал рано, еще до зари. Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить маму, пробрался на кухню и закрыл дверь. Вскипятить чайник я не мог, так как разжигать огонь в очаге мне самому еще не разрешают, но на столе я обнаружил кувшин с яблочным соком, и поэтому не особенно огорчился.

Папа давно хотел сделать на кухне электрическую плиту, но мама ему не разрешила. Мама сказала, что это будет не этс... эрсе... эсте... В общем, она не захотела. Но зато против холодильника она не стала возражать.

На полу кухни сидел Тамагоча. Тамагоча — это наш домовой. Он уже старенький, и седой совсем. Он давно у нас живет. У моей сестры была штука, с помощью которой она вырастила Тамагочу, но теперь у нее этой штуки нет. В позапрошлую субботу Элиза и Эрлик, ее муж, приезжали к нам в гости, и мы с ней целый час рылись в ее старых игрушках, но так ничего и не нашли. Элиза растроилась, она ведь обещала, что подарит мне эту штуку, а теперь получалось, будто она не сдержала обещания. Тогда я ей сказал, что ничего страшного. Я сказал, что мне эта штука и не особенно была нужна. Я сказал, что сначала хотел вырастить еще одного Тамагочу, чтобы нашему не было скучно, но потом подумал — а вдруг они вместе не уживутся? Наш Тамагоча ужасно ворчливый. Папа говорит, что ему пора на пенсию.

Вот и сейчас, вместо того, чтобы сказать "Доброе утро", Тамагоча фыркнул, а потом проскрипел:

— Чего поднялся в такую рань, а?.. Тебя, блин, спрашиваю!— И ухо свое волосатое ко мне выставил.

— Доброе утро, — сказал я. Мама говорит, что надо вести себя вежливо со всеми, даже с очень невоспитанными существами. Даже с теми, которые настолько невоспитанны, что никогда уже, наверное, не перевоспитаются. — Папа обещал показать мне единорога. Видел одного недавно в нашем Саду. Но туда надо рано приходить. С рассветом они исчезают.

— Кто исчезает?

— Единороги.

Я открыл холодильник. Как всегда, самые интересные вещи лежали на самых верхних полках, до которых мне было не дотянуться. Я закрыл дверцу холодильника и пошел за табуреткой.

Когда я проходил мимо Тамагочи, он снова подал голос.

— Ничего ты сегодня не увидишь. Папанька твой смылся куда-то с утра.

Я кивнул. Я решил не обращать внимания на злорадный тон Тамагочи. Он иногда бывает ужасно вредным, но все-таки, Элиза говорила, что в душе он добрый. Если с ним разговаривать спокойно, он скоро тоже успокаивается и перестает вредничать и хамить.

— Сегодня ведь воскресенье, — напомнил я домовому. — Папа на работе.

Мой папа работает в храме. Он ходит туда в воскресенье, утром и вечером, а иногда и по будним дням тоже.

— Тогда уж точно не пойдете, — захихикал Тамагоча. — Не успеваете вы до рассвета. Ну никак не успеваете.

— Папа обещал, что вернется пораньше.

У моего папы ответственная работа. И на работе его все уважают.

Потому что он там самый главный.

Я сделал себе бутерброд с сыром, но, прежде чем сесть за стол, сначала посмотрел, как там поживают мои цветы. С ними было все в порядке. Те, которые уже проснулись, перестали шептаться и повернулись ко мне. Я постоял, посмотрел, как они растут. Цветы меня научила выращивать мама. Надо взять немного звездного света и смешать его с землей, а потом тихонько потянуть этот свет обратно, но не весь, а как бы оставив немножко в земле. А если положить рядом Звучащий Камень, то цветок вырастет совсем быстро. Если не забывать его поливать. И если постоянно за ним присматривать.

Вот я и присматриваю.

Еще я умею разговаривать с животными. И читать и писать, хотя никогда этому не учился. Это у меня от папы. Мой папа знает все языки на свете. А еще он может услышать любую клятву, где бы она не была произнесена. Это тоже часть его работы. Я как-то спросил папу, не надоедает ли ему постоянно слышать чьи-то чужие обещания, но он сказал, что нет, потому, что сейчас произносится мало Правильных Обещаний. А на все остальные можно не обращать внимания.

— Ну, ежели обещал, значит придет. Сам знаешь, какой твой папа, блин, правильный, — сказал домовой, глядя на меня ласковыми, умильными глазками. Точнее, не на меня, а на мой бутерброд.

Я и ему дал сыру. И хлеба тоже дал. Вообще-то домовые (я это в книжке прочитал) должны питаться только одним молоком, но наш Тамагоча ест все подряд, что ему ни дашь. Даже табуретки грызет.

— Ну что, — важно спросил Тамагоча, откусывая сразу половину бутерброда, — финик не зажил еще? Вижу, что не зажил. Так-то вот оно бывает... А ты думал?

Я потрогал левый глаз. Не зажил. Синяк мне поставил Вильгельм. Я в долгу тоже не остался. А подрались мы из-за Гейры. Вообще-то ее зовут Гейрелуль, но это слишком длинно, поэтому все обычно называют ее просто Гейрой. Так вот, в прошлую зиму мы втроем катались на санках, играли в снежки и даже построили снежную крепость. Зима — это время Вильгельма. Не отрицаю, иногда зимой и в самом деле бывает весело.

В минувший вторник, когда мы сидели на Волшебном Холме, Гейра сказала, что поскорей бы снова настала зима — ей очень хочется опять построить снежную крепость. И Вильгельм, конечно, был с ней согласен... И чем им только не понравилось лето?

Вильгельм сказал, что у него найдется, чем удивить Гейру. Еще бы! Когда я на следующее утро пришел на Волшебный Холм, то увидел, что Вильгельм полностью, до самого подножья, покрыл его снегом. А у нас ведь был уговор: зимой Холм принадлежит Вильгельму, а летом — мне. В общем, я сказал Вильгельму, чтобы он убирал свой снег отсюда куда хочет. А Вильгельм сказал, что это ненадолго, для Гейры, и что я зимой тоже смогу на пару дней взять Холм себе. Но я сказал: ну уж нет! За несколько дней до этого я посадил на Холме новые цветы и каждое утро ходил присматривать за ними. И от них бы мало что осталось, если бы снег пролежал несколько дней подряд. Но Вильгельм сказал, что это все ерунда, и что я всегда смогу потом вырастить новые. И убирать снег отказался.

Ну, а потом... потом… Гейра нас еле-еле разняла. Это ничего, что она девчонка, дерется она лучше нас с обоих с Вильгельмом вместе взятых. Это потому, что у нее папа — военный. У Гейры даже меч есть. И копье.

Гейра посоветовала нам сходите к дедушке Маре. Он сделал так, чтобы мой фингал и нос Вильгельма выглядели как обычно — до тех пор, пока сами не заживут. Обманывать, конечно, нехорошо, но это только на Гейру ее родители смотрят сквозь пальцы, если она приходит в дом с ссадинами и царапинами. А наши с Вильгельмом мамы ведут себя совсем иначе. Они беспокоятся и огорчаются. Не стоит их лишний раз расстраивать.

Дедушка Мара добрый. Он в чем-то похож на Тамагочу, только никогда не ворчит и не вредничает. Хотя о жизни у него тоже совершенно дикие представления. Он, например, уверен, что когда-нибудь мы с Вилльгельмом убьем друг друга из-за Гейры и «все начнется по-новой». Не знаю, что там начнется, но вот все остальное — глупость. Зачем нам друг друга из-за нее убивать?

Я никогда не обнажу меч из-за такой ерунды. Кроме того, у меня нет своего меча, а тот который есть у папы, мне нельзя трогать, потому что папа говорит, что Меч — это Оружие, и Оружие нельзя брать просто так, по пустякам. Я и не собираюсь.

С Вильгельмом мы помирились. Пока мы ходили к дедушке Маре, солнце растопило снег на Волшебном Холме. Так что получилось, будто никто и не выиграл.

А Тамагоча про фингал врет все. Ничего он не видит. Это я ему сам и про Вильгельма и про дедушку Мару рассказал. Я знал, что он не наябедничает. В серьезных вопросах нашем домовому все-таки можно доверять.

Тамагоча доел бутерброд и попросил еще. Я ему дал.

— Вчера, — сказал Тамагоча, облизывая языком пальцы и шерсть на коленках, куда тоже попали крошки, — вблизи Сада снова видели Голодного Волка. Небось таких, как ты, мелких ищет. Не ходил бы ты туда, а? Ваш ведь Волшебный Холм совсем рядом.

Я задумался: а почему Волк не испугался Сторожа с Огненным Мечом, который охраняет Сад? А потом спросил:

— Значит, Видар и охотники снова его упустили?

— Ага. Точно, упустили. Безрукие они там все, блин, что ли?

Видар — это папа Гейры. Когда-то давно Голодный Волк погубил почти всех его родственников. То есть, не тот Голодный Волк, которого видели вблизи Сада, а самый первый. Тот, за которым гоняется Гейрин папа — один из его потомков.

— Вот интересно, — стал размышлять я вслух. — А можно ли приручить Голодного Волка?

— Даже и не думай об этом! — Цыкнул на меня Тамагоча. — Доприручались уже!. . А поумнее тебя, между прочим, люди были.

Я пожал плечами.

— Снежного Медведя Вильгельмовой мамы я уже приручил. А ведь он был очень древний и злой. Его Вильгельмова мама сделала специально, чтобы охранять свой дворец. От детей и вообще ото всех. Еще давным-давно сделала, когда Кая — ну, пасынка ее — выкрали. Но я ведь договорился со Снежным Медведем. С каждым живым существом можно найти общий язык. Так, по крайней мере, говорит дядя Бальдр...

— Что ж ты с Вильгельмом его не нашел, а? — Ехидно перебил меня Тамагочи.

Я с достоинством выпрямился.

— Это было дело чести.

— Ааа... Ну тогда ладно.

— И потом, мы ведь помирились, — продолжил я. — Вот смотри... Что тебе, например, нужно для полного счастья?

— Ну... — Тамагоча мечтательно зажмурился. — Это, значит... Сначала — нормальный прикид. И тачку. И полный багажник зелени. И телку... нет, пару... нет — трех телок!

Я и обрадовался, и удивился.

— Так в чем же дело? Тачку ты давно мог бы взять у нас в сарае. Телку можно попросить у папы — ему постоянно в храмах разных животных в жертву приносят. Думаю, ему было бы совсем не жалко отдать тебе нескольких телок или баранов. Не знаю, что такое этот багаж... ник... но, наверное, его тоже можно изготовить. А я или мама можем потом вырастить там зелень. Вот только прикид... Если судьбу тебе станут выкидывать, то какую выкинут, такая и будет. К норнам, по-моему, только сумасшедшие ходят. Я бы ни за что не пошел. Вдруг кости плохо выкинутся? Придется тогда норнам для меня что-нибудь неприятное придумывать... Впрочем, когда я вырасту, если мне станет скучно, я, может быть, и схожу как-нибудь к ним в гости. Может быть, на мне лежит НАСТОЯЩЕЕ ДРЕВНЕЕ ПРОКЛЯТИЕ. Или — вдруг мне предначертано отправиться в странствие. Но тебе-то туда зачем? Или ты тоже хочешь попутешествовать? Знаешь, мы тут с Вильгельмом собираемся...

— Ты не понимаешь... — Почему-то застонал Тамагоча. — Не по-ни-ма-ешь...

Сначала я хотел обидеться, а потом подумал: а чего он стонет? Может, ему плохо?

Но только я собрался спросить, не нужна ли ему помощь (я ведь умею исцелять прикосновением — только это не всегда получается, потому что этот Дар пробудился у меня совсем недавно), как Тамагоча перестал стонать. В наступившей тишине я услышал, как в последний раз ударили о воздух тяжелые крылья. Скрипнула входная дверь. Я бросился вон из кухни.

Папка ждал меня в дверях.

— Ну что, — спросил он, улыбаясь. — Пойдем, посмотрим на единорогов?

1999 г.