Крохотный приморский городок лежал меж двух окатистых гор такой правильной формы, что у многих, кто вообще на эту тему задумывался, тут же возникала мысль, что горы-то рукотворные. Может быть, в их недрах древние спрятали нечто чрезвычайно важное, но до сей поры люди не нашли туда прохода, и им оставалось лишь гадать, что скрывает каменная толща. Горное полукольцо охватывало Лорентин со всех сторон, оставляя только один широкий проезд точно посередине, и потому городу оставалось расти только в одном направлении – в море.
Рос он медленно, однако и не чах – фундаментом ему служили древние, отлично сохранившиеся строения, а такие города в Империи не умирали. От далёких магов-предков тут остался огромный монумент получеловека-полузмея с узкими крыльями вместо рук и расходящиеся от него веером семь рядов по пять летних дворцов в каждом, совершенно одинаковых, по меркам предков, должно быть, скромных. Теперь каждый вмещал в себя множество новых домиков, которые кокетливо демонстрировали фасады в просторных промежутках старинных колоннад или в проёмах огромных бывших окон.
Лорентин был маленьким ремесленным городом, здесь добывали ракушки, обрабатывали ракушки, предлагали торговцам украшения и другие изделия из ракушек, а ещё плели канаты, шили паруса и отстраивали уже третий док для крупных кораблей. Правда, сухой был только один, больше не поместилось, однако мастера, работавшие здесь, справлялись и с одним, заказов у них было много. Город не пропадёт, в этом были уверены все, кто хоть как-то интересовался судьбой Лорентина.
Почему-то принцесса захотела посмотреть на статую змея-человека, она передала это пожелание через Ирнел, и Этгар едва сдержался, чтоб не ответить грубым отказом – в конце концов, спрашивали не его, а барона. Барон как раз охотно согласился, и гвардейцам пришлось сопровождать женщин на площадь. Впрочем, Этгар скоро успокоился, поняв, что во времени они как раз ничего не потеряли, потому что сгрузить багаж с корабля всё равно было нужно. Просто разгрузка прошла без них.
Гвардеец всё ещё пребывал в сомнениях. Разумеется, он доверял барону, и с каждым днём это доверие становилось только глубже. Но всё же доводы, прозвучавшие из уст её высочества, чем дальше, тем зыбче и сомнительнее казались.
Необычная была ситуация – раньше, приняв решение, он просто шёл к его исполнению, потому что это чиновники, писцы да певцы пусть рассуждают, спорят, изнемогают в метаниях, а воин должен действовать. Но сейчас, понимая, какая уникальная драгоценность им доверена, он мучился – а разумное ли решение они приняли? Может, следует всё-таки сперва дождаться рождения мальчика? У правильных женщин (а дочь императора вне всяких сомнений должна оказаться правильной!) за этим дело не встаёт. Уж по крайности вторым-то ребёнком обязательно будет мальчик, а это всего пара лет промедления, если сыграть свадьбу немедленно.
Что такого страшного может произойти за пару лет? Ну, случится пара землетрясений, ну, может, цунами обрушится на побережье. Ну, подведёт урожай. Это ничто по сравнению с перспективой не дождаться вообще никакого мальчика императорской крови.
Но Этгар побоялся завести с бароном этот разговор. Вельф тоже принял трудное решение, спор на этом этапе он может воспринять как оскорбительное покушение на его честь, на его право распоряжаться. Всё уже обсудили, подвели черту, о чём ещё говорить! И он, в общем, будет прав. Поэтому гвардеец промолчал, не замечая, что во взгляде Одона, например, эти же сомнения мелькали каждый раз, когда он оглядывался на женщин, а из взора Райнера не уходили вообще.
Из Лорентина барон отправил послание в Гертеван с попутным кораблём – требование прислать сюда его парусник, как только тот будет приведён в порядок. После чего были наняты экипажи, и сопровождение принцессы без лишней спешки миновало горный коридор, а потом и великолепную оливковую рощу, прижавшуюся к склонам обеих гор с другой стороны. Здесь было тихо и мирно, жизнь людей текла по однажды заведённому порядку, а они даже и не понимали, как им везёт, и вряд ли догадывались, как зыбко это их везение, как легко и быстро война может войти в их дома и всё разрушить.
Одон ехал рядом с экипажем, в котором вместе с Ирнел путешествовала и принцесса, и время от времени взглядывал на окошко. Ему уже пришло в голову, что ещё чуть-чуть, и он сможет увидеть её только издали, может быть, не чаще раза в год, да и то если очень повезёт. Поэтому старался наглядеться впрок, чтоб потом рассказывать друзьям-приятелям (когда вся эта история отойдёт в прошлое, и можно будет спокойно говорить о ней хоть бы и в кругу семьи).
Вот только видно было плохо. Да и чем эта девочка ещё примечательна, если не своим происхождением? Она похожа на тысячи таких же.
К святилищу подъехали к вечеру, когда служба уже была окончена, а позднее чтение ещё не начинали. Служителям объяснили, что благородная дочь графа накануне брака хочет посетить самый значимый храм Империи, помолиться о счастливом супружестве и рождении множества сыновей. Разумеется, знатной даме охотно пошли навстречу, и для путников распахнулись ворота.
– Только, боюсь, уговорить служителей допустить госпожу Ирнел с прислужницей в главную залу императорского храма будет сложно, – предположил Этгар. Ему показалось, что с его стороны это вполне достаточный намёк – мол, с действом стоило бы повременить.
– Значит, давайте решать, что делать, – ответил барон. – Кто-то из вас должен сопроводить девочку к главному храму. Гвардейцы могут свободно посещать эти места и даже приближаться к императорскому святилищу
– Как и аристократы, – напомнил Одон.
– Верно. Однако если пойду я, то все заметят. – Вельф колебался.
Именно в пути он усомнился, разумно ли следовать приказу государя, который, отдавая его, был уже при смерти. Повелитель мог думать о благе Империи, но мало задумываться о благе дочери, и это понятно. Мало кто из отцов всерьёз беспокоится о своих дочерях. Однако сейчас благополучие этой девочки чрезвычайно важно. Пожалуй, важнее, чем что-либо другое. Возможно, государь отдал приказ, недостаточно его обдумав. Возможно, стоит повременить с его исполнением до момента, когда у принцессы появится потомство. Не дай боже после прикосновения к Купели она станет бесплодной.
Но беда в том, что всё уже обсуждено. Поднимать этот вопрос снова значит оскорбить своих спутников, которые принимали участие в совещании. Барону совершенно не хотелось неприятно задевать гвардейцев, приближенных к господину Монфреду (иначе бы глава гвардии не поручил им такое важное задание), чьи помощь и благодарность могут ему очень и очень понадобиться. Нет, нельзя наносить им такую обиду.
– Вы правы, – согласился Одон. – Я могу сопроводить госпожу… Я готов.
– Лучше всего так. Пусть будет так. Если все мы останемся у младшего храма, то на молодого человека с девочкой вряд ли обратят внимание. – Барон беспокойно оглядел спутников, но никто не попытался с ним спорить, даже Райнер внутренне смирился, что всё пойдёт так, как было оговорено, хоть он, конечно, с этим категорически не согласен.
И Одон, внутренне смирившись, заглянул в экипаж, почтительно протянул принцессе руку.
– Позвольте предложить вам мою помощь… То есть… Не представляю даже, под каким предлогом можно было бы повести вас туда.
– Тебя, – мягко поправила принцесса. – Сегодня вам нужно говорить мне «ты», господин воин. Пожалуйста.
– Ну, да. Идём-ка. – Он помог ей выйти и решительно завернул в свой плащ. – Пошли в сторонку, сделаешь для меня кое-что. – И решительно потащил девочку по опушенной цветущими кустами дорожке.
– Левее, – пискнул плащ. – Надо левее. Позвольте, я покажу.
Вечерело, солнце стало багровым и запуталось в холёной храмовой зелени, густо окружавшей древний собор. Он единственный в Империи полностью сохранил свой первозданный вид – эдакий шестискатный шатёр, сложенный из огромных камней неправильной формы, где свод опирался не на стены, а на мощные широкие колонны, зауженные точно посередине. Хоть они и были велики, всё равно казалось, будто постройка парит в воздухе, над землёй и приземистой, аккуратно подстриженной зеленью, которая её украшала.
Служители развели вокруг храма огромный розарий, сквозь который пролегли десятки дорожек, поэтому Одону и принцессе не составило труда спрятаться от чужих глаз в зарослях. Они подошли к святилищу, миновав группки священников, набожно обсуждавших свои дела на дорожках розария. В прежние времена все шесть проходов между колоннами были радушно открыты, но потом их забрали золотыми фигурными решётками и накрепко заперли. Выждав, Одон помог спутнице обойти колонну, и они вступили внутрь собора, от благоговения даже дыхание задержав.
Внутри, в безмерно огромном пустом пространстве, пронизанном тонкими лучами красноватого света (удивительно, как они ярки, ведь день угасает, а здесь кажется, будто он ещё пребывает в полной власти), горело множество факелов и лампад, но все они казались только украшением, не более. Такое изобилие света бралось неведомо откуда, и Одон сразу решил, что тут постаралась магия. Он, осторожно шагая по длинным ступеням, преисполнился глубокого восхищения и красотой храма, и самим собой. Ему ещё никогда не доводилось здесь бывать, и даже сама возможность войти под этот свод стала для него добрым и величественным знаком его будущего. А если вспомнить, что он вошёл сюда, сопровождая её высочество…
Круглый купол залы терялся в высоте, по стенам поднимались титанические контрфорсы-полуколонны с узорными капителями в виде древесных крон, а между ними – узкие стрельчатые окна, в которых сохранились диковинные переплёты с пластинками белого опала вместо стекла. Пол же в соборе был наборным, мраморным и почему-то уступчатым, располагался террасами-ступенями. Сперва они вели чуть вниз, потом, помедлив, поднимались вверх, к центральному возвышению, к огромному жертвеннику из чёрного камня – странному сооружению с глубокими бороздами, шедшими по всей его длине. Вокруг него теснились массивные каменные же шандалы, и свечи, расставленные в них, не горели.
– Даже жутковато думать, что прямо здесь когда-то молились древние, – пробормотал Одон. Он не мог заставить себя говорить громче – звук мгновенно разносился по храму, отдавался в стенах и возвращался усиленным троекратно. – Как представишь, что они прямо здесь служили свои службы, обращались с просьбами к богу, прикасались к этим камням… Удивительно! И как понять, почему они строили вот так? Неужели действительно были гигантами?
– Нет, – ответила принцесса. – Легенды говорят, что так они старались угодить богу – создавать то, что считали красотой, и жить в её окружении.
– Но это же неуютно!
– Наверное, им нравилось.
Он думал, что принцесса-то должна знать, куда идти, поэтому просто следовал за нею. Так они обошли храм, избегая подходить к изваяниям предстателей божьих, которые в древнем святилище всё равно смотрелись нелепо, хоть мастера и постарались от души, чтоб отделать их в архаическом духе, и в конце концов подошли к ступеням, ведущим куда-то вниз. Проход этот был так же огромен, как и всё в этом храме, но удивительным образом не бросался в глаза. Впрочем, при таких-то масштабах, когда в одной только храмовой зале, казалось, можно было разместить целую крепость со всеми башнями, шпилями и высоченным донжоном, неудивительно без труда спрятать от взоров что угодно, и тем более лестницу.
Девочка задержалась на верхней ступеньке, пряча дрожащие пальцы в складках простенького платья, и Одон, решив, что это такая обязательная часть обряда, замер рядом с нею. Когда она заторопилась вниз, он побежал следом так же быстро, не отставая ни на шаг, уверенный, что вот-вот, и принцесса скажет ему: «Увы, сударь, дальше вам идти нельзя», и ему придётся остановиться. А пока она, должно быть, забыла его предупредить, можно и пробраться чуть дальше, и, может, краем глаза увидеть священную Купель. Он ведь готов смотреть со всем благоговением, вряд ли бог на него рассердится.
Лестница шла широким полукругом сквозь каменную толщу, изузоренную извилистыми следами, оставленными то ли резцом мастера, то ли потоками воды, которые иссякли уже давным-давно, и окончилась в великолепной светлой пещере. Откуда исходил свет, понять было совершенно невозможно (ни окон, ни световых колодцев, пусть и маленьких), но его тут было в избытке, и он, разгулявшись на приволье, с удовольствием играл в гранях кристаллов, вымостивших и стены, и своды, и даже пол. Плотно-плотно пригнанные одна к другой друзы переливались так упоительно, что в этом сверкании можно было пропасть навсегда – попробуй отведи глаза, да и куда их отводить, если переливы повсюду?
Одон с опаской ступил на кристальный пол, и то лишь потому, что девочка уже прошла по нему к огромной сияющей груде друз, которая высилась неподалёку. Из её глубин бил крохотный родник, вода изливалась по граням кристаллов, играя на них оттенками блеска, и, стекая, пропадала в полу, словно впитывалась в губку. Невозможно было сказать, что именно превращало такую обыденность в средоточие волшебства, да и важно ли это? Просто в одно мгновение молодой воин понял – он оказался в самом центре магии, и впервые в жизни испугался. Ненадолго.
– Вы могли бы помочь мне, воин? – тихо спросила девочка, пытаясь нашарить шнуровку на спинке платья. – Пожалуйста.
Ещё с десяток минут назад при таком предложении и таком намёке Одон решил бы, что он просто сошёл с ума – ну не может же приличная девушка из какого бы то ни было сословия так спокойно предложить постороннему мужчине себя раздеть! Что говорить об аристократке или тем более принцессе – подобное невозможно просто потому, что не бывает никогда!
Но сейчас он погрузился в саму суть магии, и тут было возможно всё что угодно. Он просто подошёл к ней, стараясь ступать как можно осторожнее, чтоб не пропороть сапоги острыми гранями кристаллов (те, которые мостили пол, совсем не были острыми, но ему казалось, что они притаились, будто наточенные клинки), и стал распутывать шнуровку. Ещё и подасадовал, что так медленно получается, надо было больше практиковаться.
Девочка стянула в себя платье и осталась в двух рубашках – слава богу, поверх тонкой нательной была накинута плотная, холщовая, и это спасло Одона от чрезмерного смущения. Ради приличия и из уважения к императорскому Дому он старался смотреть в сторону, но любопытство то и дело побеждало. Поэтому он разглядел, как принцесса подошла к роднику, как медлила, держа ладони над водой, а потом всё-таки погрузила.
И медленно растворилась в сиянии мириадов кристальных граней.
Ошеломлённый, Одон содрогнулся. Ему и в голову не пришло, что тело всего лишь ответило на движение чародейских сил близ родника – он запаниковал. Крадучись подошёл к огромной друзе, обошёл по большой дуге, чтоб ни дай боже не прикоснуться к воде, и заглянул за камни. Там была пустота, такая же, как и всюду, пронизанная загадочным блеском. Молодому воину схватило горло. Он вспомнил, что находиться здесь без дозволения священников и без очищения – в общем-то, уже святотатство.
Но разве долг не требовал от него найти принцессу? Помочь ей, если она в беде, или хотя бы получить доказательства, что девочки больше нет. Долг для воина намного важнее набожности. Набожными должны быть священники и чернь, а от воинов требуется результат!
Совладав с собой, Одон осторожно углубился в глубину пещеры – он надеялся отыскать дальнюю стену, но скоро чуть не заблудился между сталагмитами, которые тоже состояли из плотно слипшихся разноцветных кристаллов. Очень красиво. Статуи, выточенные, должно быть, из белого мрамора, изображали странных существ – женщину с волнами вместо ног и рук, получеловека-полуящера, прикусившего кончик своего хвоста, рыбу с человеческим лицом, ягуара с человечьим телом и щупальцами вместо конечностей и множество других существ, по которым воин в конечном итоге просто скользнул взглядом – устал от необычного.
Идти дальше Одон испугался. Здесь, в глубине, сияние граней было пригашено лёгким туманом, наползавшим откуда-то из темноты. Теперь молодому воину уже трудно было понимать, что к чему – откуда исходит темнота, где свет, почему туман и прочее. Смутно осознавая этот факт, Одон сдался и отступил, попытался вернуться к роднику. Пожалуй, если б он позволил себе испугаться и запаниковать, то мигом бы заблудился, а так всего лишь спокойно прошёл от изваяния к изваянию, от сталагмита к сталагмиту, не вспоминая, а просто позволив телу повторить уже проделанный путь в обратном порядке.
Вот и родник – он искрился ярче, чем раньше, но чтоб это заметить, нужно было знать все тонкости, а молодой воин их не знал. Он какое-то время потоптался рядом с гигантской друзой, а потом отступил к ступеням и сел на них, не зная, что делать. Принцессы нет, осталось только её платье. Отлично! По идее, стоило бы подняться и обо всём рассказать спутникам, но пока он их там найдёт…
А вдруг принцесса в какой-то момент отыщется, и ей понадобится помощь? К тому же, пожалуй, придётся объяснять священникам, что он делал в императорском святилище, у самой Купели… Нет уж, лучше без этого. Он не умеет разговаривать со служителями божьими.
Ему почудилось что-то в наползающем из глубин пещеры тумане, он с опаской отправился проверить и ничего не нашёл. А когда вернулся, у родника уже лежала бесчувственная девочка в промокших рубашках.
Он бросился к ней, осторожно пощупал пульс на шее, провёл ладонью перед лицом и поймал лёгкую щекотку дыхания. Раз сумел почувствовать его рукой, значит, дыхание ровное, хорошее, то есть, девочка не при смерти, слава богу. Он попытался привести её в себя, но не сумел, попробовал засунуть тело в платье, но быстро осознал, что это почти невозможно, хотя бы потому, что ощупывать принцессу – это уже слишком, а ведь придётся… В общем, лучше как-нибудь обойтись без подобной бестактности, граничащей с наглостью.
Одон завернул девочку сперва в платье, а потом и в свою котту, поднял на руки и понёс. Уже по лестнице он поднимался медленно, стараясь ступать бесшумно, а потом долго ждал за поворотом, пока от выхода из подземелья уйдут священники. К счастью, они беседовали громко, молодой воин не слышал, что именно они говорили, но разобрал тон – встревоженный. То есть, они что-то почувствовали, и, видимо, заявились в святилище, чтоб всё проверить. Видимо, их там довольно много.
Попадаться им на глаза не входило в планы Одона – в этом случае придётся давать объяснения, и тогда всплывёт их тайна. Поэтому он долго выжидал момент, чтоб с лестницы шмыгнуть за одно изваяние, потом перебежать за другое и сидеть там, пока священнослужители не потянулись в дальнюю часть залы. Его радовало, что принцесса такая лёгкая, он мог бы долго бежать с нею на руках, так что от него не требовало особых усилий прятаться, юркать из укрытия в укрытие или бросаться в бег на носочках, чтоб было потише.
Так ему удалось добраться до самого выхода, а из него сразу пришлось нырять в розы и протаскивать девочку сквозь колючие заросли. Ему было стыдно при мысли, что он наверняка поцарапал нежную спутницу, но что делать. Пометавшись, он решил, что лучше бы выждать и засел в одном из уголков розария, терпеливо дожидаясь, пока священники уберутся из святилища и перестанут прочёсывать окрестности.
Раз уж всё равно приходилось сидеть в зарослях, он снова занялся принцессой, безуспешно пытался привести её в себя, потом, смирившись с тем, что она не просыпается, укутал по-новому, надёжнее, устроил на траве… И решил, что всю правду, пожалуй, рассказывать не станет. Ни единого упоминания о её исчезновении, иначе именно его и сделают виноватым, раз не проследил как полагается. «Лучше, наверное, вообще не рассказывать об увиденном», – подытожил он для себя. И дальше спокойно ждал, когда вокруг станет спокойно.
Потом воин дотащил её высочество до беседки близ того места, где стояли экипажи, положил принцессу на скамейку так, чтоб её не было видно из-за зелени, и выглянул на дорожку, поискал хоть кого-нибудь из своих. Пришлось долго прятаться и ждать, когда освободится барон, который беседовал с кем-то из священников. Когда Вельф отвлёкся и отступил в сторону, Одон сумел обратить на себя его внимание.
Вельф, едва увидел молодого воина, тут же схватил его за локоть мёртвой хваткой.
– Ну? Где она?
– Рядом. Идёмте.
– Она в порядке?
– Не мне судить.
– Так. – Барон кому-то махнул, кому-то кивнул, сам же поспешил за Одоном.
Принцесса уже пришла в себя и вяло шевелила рукой, пытаясь высвободить её из ткани. Её сонный рассеянный взгляд обратился к Вельфу, когда тот бросился к ней, ощупал её плечи и лицо, должно быть, в машинальной попытке выяснить, не ранена ли она. Барон начал было распутывать плотно завёрнутую одежду, но сообразил, в чём тут дело, и резко приказал Этгару, который тоже появился на пороге беседки:
– Позовите прислужниц, и пусть принесут одежду. – Подумал и грозно повернулся к Одону. – Кто её раздел?
– Госпожа сама…
– Так… Почему? Что там было? Что она делала?
– Просто… Она разделась и прикоснулась к воде, потом какое-то время стояла…
– К воде?
– К Купели.
– То есть, ты всё видел?
– Не мог же я оставить госпожу одну.
– Так. Ладно. И что же было дальше?
– Она долго стояла. А потом упала, и я вынес её из святилища.
– Понятно. Ну-ка, идём, – велел он, когда Ирнел и Воифра вошли в беседку. Её высочество уже почти опомнилась, чуть приподнялась на скамейке, прижимая край котты к груди, так что у Одона слегка отлегло от сердца. Она, судя по всему, в порядке, просто устала от прикосновения к чародейству. Любая бы женщина устала, они ведь такие слабые. О возможных последствиях этого дела он сейчас вообще не задумывался. – Идём, идём. Рассказывай. Значит, она просто погрузила руку в воду и больше ничего не делала?
– Нет, ничего.
– И магии ты не ощущал?
– Я воин, а не маг. Я не умею чувствовать такие вещи.
– Ну да, конечно. – Барон оглянулся на беседку, потом кивнул в сторону храма. – Нам надо бы уезжать. Шум поднялся преизрядный, и пока нам не начали задавать вопросы… Переждём в Лорентине. Помоги перенести её в экипаж, если женщины закончили, и поедем. Всё это, конечно, было сущей глупостью. Следовало бы… Ну, ладно.
На них так никто и не обратил внимание. Экипажи выпустили с храмовой территории, даже не интересуясь, кто это уезжает на ночь глядя и почему, а странноприимный дом принял их пожалуй даже с радостью. Вельф очень любезно попросил Этгара потихоньку выяснить у Ирнел или Воифры, как там принцесса, и гвардейцу всё-таки пришлось снова заговорить с графской дочерью, хотя он бы, конечно, предпочёл баронскую вдову. Но последняя строго блюла приличия и после заката к мужчинам из комнаты не выходила.
Этгару нужно было дожидаться, когда Ирнел выйдет к нему, и ещё следить, чтоб в коридоре не мелькнуло никого лишнего. Вообще-то в странноприимном доме при святилище царили намного более строгие правила поведения, чем на каком-нибудь придорожном постоялом дворе, где всем плевать на нравственность постояльцев, и мужчине, по идее, не следовало общаться с женщиной, к тому же, представленной тут всем как чья-то невеста. Само собой, он мог правдиво заявить, что просто исполняет приказ, но предпочитал обойтись без этого, вот и ждал, терпеливо и осторожно.
Она вышла, пристойно закутанная в длинное широкое одеяние, даже с вуалью на лице. По идее молодец, что так сделала, если кто-нибудь случайно пройдёт мимо, убедится – приличия соблюдены, шум можно не поднимать, от возмущений воздержаться. Но сквозь вуаль совсем не было видно выражения лица и глаз, и Этгара это раздражало. Сейчас ему как никогда хотелось узнать всё, что знает девица, и убедиться, что она не скрывает ни единой мелочи.
– Как девочка?
– Она спит.
– Она говорила что-нибудь о том, какие вещи с ней происходили? Удалось ли сделать то, что… Что велел сделать государь?
Ирнел помедлила, прежде чем ответила.
– Нет, не говорила. Она очень устала и спит.
– Значит, предположим, мы приехали сюда без всякой пользы?
– Почему же без пользы? Её высочество посетила храм своей семьи и, возможно, причастилась отцовского духа. Разве это ничего не стоит?
Гвардеец усмехнулся.
– А ты, оказывается, набожна. Хоть что-то хорошее осталось в такой развязной и глупой девице!
– Ты пришёл сюда за моей помощью, да-да! Ты пришёл узнать то, что иначе узнать не можешь, и тут же пытаешься принизить меня. Очень хочется поинтересоваться – ты дурак? Ты понимаешь, что завтра я просто не выйду к тебе и не отвечу на вопрос? – По голосу чувствовалось, что она далека от того, чтоб злиться, скорее потешается над ним и над всей ситуацией.
Но гвардеец этого не чувствовал – он сразу взбеленился. Первое побуждение, как всегда, было парой оплеух напомнить девице, с кем она разговаривает. Но устраивать воспитание чужой женщины в странноприимном доме было небезопасно – по идее, ему и говорить-то с ней не следовало. Промедлив первые мгновения, он был внезапно отрезвлён пониманием, что отчасти нахалка права – ему действительно не помешает её помощь в будущем. Даже вспомнил слова Одона о том, что Ирнел определённо имеет на принцессу влияние.
Чёрт побери, но как же хотелось осадить прислужницу, и прямо сейчас, а то она разбалуется ещё сильнее!
– Ты придёшь и станешь отвечать на вопросы, потому что должна.
– Нет, – ответила она. – Не должна. На такие вопросы отвечать не должна.
– Ты всерьёз думаешь ставить мне условия?
– Пока далека от этого, хотя соблазн велик. Но либо ты будешь со мной вежлив, либо общайся с Воифрой, а она, поверь, ничего интересного тебе не расскажет.
– Вот как? – Он, пожалуй, даже захотел разозлиться, но вместо того добродушно хмыкнул. Какая она, однако, гадюка, какая стервоза, так и хочется обругать её шлюхой, хоть в адрес аристократок и не стоит говорить такое, даже если это правда – звучит как покушение на честь знатной семьи. Разумеется, подобная женщина никогда не покажется ему интересной или соблазнительной, но как противник… Странно, конечно, смотреть на женщину, как на противника, но раз в жизни случается даже невозможное. – Ладно. Давай попробуем поделикатничать с дамой, которая этого совершенно не заслужила. – Он насторожился, услышав шаги на лестнице, и махнул ей. – Иди, живее. Утром поговорим.
И сам поспешил убраться за угол.
Возвращения Ирнел принцесса ждала с нетерпением, даже приподнялась на постели – сразу, как только закрылась дверь. Она, болезненно-бледная и ещё очень слабая, в свете лампадки всё-таки выглядела намного лучше, чем днём. Лицо осунулось, но глаза, сейчас казавшиеся больше, чем обычно, блестели требовательно и ярко, очень живо. Пережив первый момент и справившись с изнеможением, Росвита наоборот окрепла и приободрилась. Ирнел даже показалось, что именно сейчас её юная госпожа полна энергией и готова действовать.
– Кто это был? Барон?
– Нет. Тот хам-гвардеец.
– М-м, да. Я предпочла бы поговорить с самым младшим из них, с тем, который мне помог.
Ирнел присела с ней рядом, мягко погладила девочку по плечу, заставила улечься обратно.
– О чём ты хочешь с ним говорить?
– Я хочу рассказать всё как есть.
– Нет! – молодая женщина даже забылась на миг и воскликнула чуть громче, чем следовало. Воифра даже беспокойно завозилась на своём тюфяке, но, кажется, не проснулась. – Нет, девочка! – добавила уже намного тише, почти шёпотом. – Если сказать такое, то обратно слова уже не заберёшь. Я думаю, тебе следует держать это втайне как можно дольше.
Принцесса любознательно блестела глазами с пуховой подушки. Может, она и улыбалась – было слишком плохо видно, полог сильно затенял её лицо.
– А почему нужно молчать? Я думала, в том и смысл, чтоб сообщить всем и утвердить себя. Ты же именно об этом мне всегда говорила!
– Конечно, я говорила, и это верно, но сначала нужно как следует подготовиться. Хорошо было бы убедиться в верности коннетабля и канцлера, а ещё убедить кого-то из лордов твёрдо встать на твою сторону. – Ирнел заметила, как горько изогнулись губы девочки и наклонилась пониже. – Ты чего?
– Веришь, что так может быть? Я же понимаю, никто из них не признает меня, если их не заставить. Как ещё я могу заставить? Только силой. Вот этой магией. Надо показать, на что я способна, и тогда пусть они принимают решения.
– Хватит пудрить девочке голову, – пробормотала Воифра. – Ты только собьёшь её с толку и причинишь вред. Ирна, девочке нужно думать о замужестве и семейной жизни, вот что ей нужно. Она правильно говорит – пусть лорды решают. – И, повернувшись на другой бок, засопела громче.
Ирнел нагнулась ещё ниже, теперь она почти касалась губами щеки принцессы.
– Это очень опасно. Кто-то из них обязательно увидит опасность в императрице, которая держит в руках всю магию мира, и сразу попытается тебя убить.
– Теперь меня сложно убить, поверь.
– Но, полагаю, можно. Даже императоры смертны.
Девочка кивнула и тоже повернулась набок, насторожённая и собранная, как зверёк – словно не спать собралась, а охотиться или слушать захватывающую историю.
– Ты же сама говорила, что мне надо поверить в свои силы и приказывать.
– Да, конечно.
– Вот я тебе и говорю – приведи того воина, я ему всё расскажу. Я решила – делай, пожалуйста.
– А что именно ты скажешь?
– Скажу, что магия мира теперь находится в моих руках, я её чувствую и могу ею управлять. Могу направить стихии на чужую армию, причём так, чтоб не задеть другие армии. Могу остановить стихийное бедствие. Могу отнять магию у одной области и отдать другой, могу дать земле урожай, а людям удачу… Могу почти всё, что мог мой отец.
– Воин тебе не поверит. А старший гвардеец даже и посмеётся.
– Да, понятно. – Росвита вздохнула. – Но этот воин поверит. Он же отвёл меня в императорский храм, он всё видел. Ему надо рассказать, а он расскажет барону. Пусть господин барон всё узнает, он не даст меня в обиду. Он будет рад услышать, что за мной есть настоящая сила. Воин ему расскажет, и тогда всё получится. Я уверена. Попроси его прийти.
– Барона?
– Нет, конечно. Воина.
– Одона?
– Да.
Ирнел вздохнула и покачала головой.
– Конечно, как скажешь. Я его приведу. Но только завтра, договорились? Прошу тебя, отдохни как следует. И подумай ещё разок, стоит ли сразу обо всём рассказывать. Может, лучше всё-таки обождать?