Одону удалось сбежать только на третий день. Он перерезал горло Мойгиту и спрятался в подлеске – не потому, что надеялся в придачу к отцовскому мечу перехватить ещё и своего коня, а просто понимал, что пока бежать не получается. Нужно, чтоб враг решил, будто он действительно ускакал, и перенёс поиски куда-нибудь подальше от лагеря. Тогда можно будет улучить момент, украсть лошадь и потихоньку скрыться. Именно потихоньку, потому что открытую погоню не выдержал бы даже его конь, отличный скакун, выносливый и обученный. Один всадник против множества в открытую не выстоит. Значит, нужно работать на скрытность.
Он пролежал под корягой, надёжно прикрытый еловыми ветками, довольно долго. Раза два мимо проходили люди, и Одон услышал разговор о Мойгите – оживлённый спор, выживет он или нет. Воин оскорбился, узнав, что, оказывается, не убил, а только ранил своего стража, но чуть позже успокоился. По большому счёту разницы нет. Главное, что он вырвался и теперь спокойно дожидается нужного момента.
Дождался, выбрался из подлеска и на опушке сумел отвести от табунка подходящую лошадь, не попавшись на глаза охране. Ехать пришлось без седла (хорошо хоть узду удалось стащить), но Одон это умел. Он гнал коня, пока тот не лёг, а потом просто бросил. Всё равно придётся красть ещё одного – эта лошадь не особенно-то его слушалась и к тому же была приметной. Конечно, вряд ли по скакуну редкой в этих краях палевой масти кто-то заключил бы, что на нём едет пленник, сбежавший от Нуно-колёсника. Но всё равно, обращать на себя лишнее внимание не стоит, тем более, что конь артачится – запросто можно вызвать подозрения в конокрадстве.
А конокрадство – очень серьёзный поступок, особенно в глазах крестьян, которые трясутся над своими лошадьми, как над самой большой драгоценностью. От упряжных коней и быков зависел урожай и пополнение запасов, а значит, и жизнь семьи – это вполне достаточная причина. На поимку людей, подозреваемых в конокрадстве, поднимались разом целыми деревнями, выслеживали с фанатической бдительностью и упорством, расправлялись с беспримерной жестокостью, и надо по-настоящему уметь это делать, чтоб рискнуть. А в его положении, когда чужое неодобрительное внимание может поставить крест на его жизни и долге, следует быть втройне осторожным.
И вот, наконец, возникает самый важный вопрос – как ускорить передвижение? Купить коня Одон не может, не на что. Значит, остаётся либо искать корабль, куда его возьмут без денег, за работу, либо всё-таки воровать скотину. Бр-р…
Два дня он шёл пешком, а потом исхитрился отбить коня прямо от табуна. Собаку-охранника он убил почти без шума, но возникла другая неожиданная проблема – конь оказался необъезженный. Мысленно поминая всех чертей, молодой воин занялся им, молясь, чтоб он не принёс его прямо к табунщикам в щедрые многообещающие объятия. Конечно, от трёх-четырёх пастухов он, может, и отобьётся, и других собак надёжно успокоит, но может ведь и не повезти!
Однако конь, бесясь, увлёк его к предгорью, где всё-таки смирился и дал надеть на себя ворованную узду, подчинился приказам нового наездника. Одон был голоден настолько, что всерьёз задумался, не вернуться ли ему, не поискать ли убитого пса. Тоже ж мясо. Но, конечно, отказался от безумной идеи – убитую собаку наверняка уже обнаружили, пропажу одного из коней тоже. Нужно убираться отсюда, и побыстрее.
Он был вынужден промышлять съестным как придётся, пару раз крал кур, один раз порылся в чьём-то огороде и съел добытое прямо на месте, сырым. А как иначе – готовить-то было не в чем. Его томило понимание, что он всё равно безнадёжно опаздывает, да к тому же конь быстро слабел на подножном корму, и ничего нельзя было с этим сделать. Если загнать его на прокорм в хлебное поле, крестьяне быстро заметят и обязательно попытаются убить потравщика, причём всей деревней. В таких делах они всегда заодно. Может, с воином и не совладают (хотя могут – он ведь ослабел, без доспеха и снаряжения, лёгкая цель), но поднимут шум, и удирать придётся очень быстро, загоняя коня окончательно, так что смысла всё равно нет.
В конце концов, он бросил и этого скакуна, украл лодку и на ней сплавился по реке к морю. Получилось очень быстро – и течение сильное, и расстояние оказалось небольшое. На мелководье смог нагарпунить рыбы и ел её сырой, лишь чуть прикропив морской водой, пока по морю обходил Ине и соседние с городом деревушки, надеясь, что ему хватит сил до самого Гертевана. Его гнало вперёд упрямство, не желавшее признавать поражения. Да, он, разумеется, давно опоздал, но должен убедиться в этом лично, уже на месте. Он должен бороться за свою надежду, пока способен дышать, иначе маловато в нём от воина.
В результате к побережью Гертевана его доставили рыбаки, которые распознали в нём человека, толком не умеющего управляться с лодкой, вообще плохо с ней знакомого. Они предложили отвезти его прямо к порту Дель Овия, а за это он отдаст им лодку. И ведь понимали, конечно, что лодка краденая, но их это как-то мало смутило. Им было достаточно того, что судёнышко похищено в соседней области – тут её вряд ли кто-нибудь опознает. А может, собирались продать дальше? Да какая Одону была разница! Он охотно согласился и наконец-то выспался, устроившись под кормой – интуиция его не беспокоила, а значит, рыбаки намеревались точно выполнить обещание.
В порту воин сошёл на пристань, шатаясь, уставший настолько, что даже на злобу не хватило бы сил, сам на себя не похожий – терракотово-загорелый, полураздетый, без вещей и денег, только меч и кинжал остались при нём, причём кинжал трофейный, отобранный у Мойгита. И хорошо, что так, ведь Мойгит владел этим оружием не по праву – оно, видимо, прежде принадлежало офицеру из личной охраны или приближённых графа уирметского (исполненный на перекрестье герб не был Одону известен, но раз он там есть, это уже о многом говорит!). Значит, после войны клинок придётся вернуть наследнику семейного достояния и фамилии.
Поэтому Одон не берёг кинжал: потеряется или сломается, так и пусть. Он зарезал им пса, бросал в птиц, надеясь добыть пищу, ковырял дерево, когда приспосабливал лодку под свои нужды. Металл отлично переносил все издевательства.
Даже в порту Дель Овия на грязного, всклокоченного и неопрятно заросшего воина в подранной рубашке косились с удивлением, хотя тут всегда шаталось много разного отребья самых причудливых обличий. Поэтому Одон решил пока в город не идти, а сперва послушать, что вокруг говорят, поспрашивать о боевом корабле из Кельстеда и, может быть, хоть как-то привести себя в порядок.
Лучше всего, конечно, было бы заглянуть в любую припортовую таверну, где встречаются моряки и торговцы, где сплетнями и новостями обильно приправляют пиво и закуску, и даже вопросов задавать не нужно – и так всё услышишь. Но молодой воин по опыту знал, что без денег туда соваться не стоит. Тамошние работники были людьми особого склада и умели ставить на место даже воинов и аристократов. Другие тут просто не выживали.
Он пошатался по пристаням, позадавал вопросы и удивился тому, что никто, оказывается, не слышал о корабле из Кельстеда. Подумал, что, может быть, все эти люди просто пропустили новость – она ведь мало их интересует, вот и миновала внимание – отправился дальше и сам не заметил, как оказался под дверьми кабака. Что ж, понять своё истомлённое тело легко, ноги сами принесли его туда, где есть пища и местечко для отдыха. Сырая рыба, которую он ел последние дни, закончилась ещё вчера, а более или менее нормальную еду он клал в рот, ещё будучи в плену. Тут поневоле станешь больше думать о пище, чем о деле.
Одон насильно отодрал себя от дверей заведения, из которых издевательски пахло обедом, и пошёл искать, не получится ли где-нибудь стянуть съедобный кусок. Очнулся, оказавшись рядом с другим кабаком, и сквозь разошедшиеся створки двери встретился взглядом с Райнером.
Сперва даже не поверил себе, так это было странно. А потом всё-таки вошёл в залу, чтоб удостовериться – не показалось ли. Не показалось – оба гвардейца сидели так, чтоб сразу видеть, кто входит в основную дверь, неудивительно, что и сами были видны с порога.
– Э! – радостно окликнул его Райнер. Видно – уже слегка принял на грудь. – Дружище! Наконец-то! Хорошо выглядишь, вот что я скажу. Присаживайся. Что будешь пить?
– Я буду есть, – ответил молодой воин, разглядывая блюда на столе. Их было много, и в них нашлось чем соблазниться – один фаршированный коровий рубец чего стоил! – Не возражаешь?
– Ты выглядишь так, словно тебя жевал кракен, – сказал Этгар и жестом подозвал служанку. – Было такое?
– Ну уж нет, – усмехнулся Одой. Собственное положение теперь действительно казалось ему забавным, а приключения – ерундовыми. Что ж, если путь уже пройден, ты вправе смотреть на него свысока. – Ерунда, я в порядке. Но не ел уже давно.
– Тогда насыщайся. – Райнер подвинул ему тарелку – словно от сердца оторвал. – А ты, девочка, неси нам ещё лепёшек, мяса, похлёбки и пива. Видишь, друг присоединился… Денег тебе что же – и на еду не хватило?
– Деньги у меня отобрали.
– И ты позволил? С чего бы вдруг?
– Я побывал в плену у мятежников.
– Любопытно. – Этгар приподнял бровь. – Что скажешь?
– Скажу, что они опасны. И даже очень опасны – могут наделать серьёзных дел. Видел я этого их Нуно-колёсника…
– И?
– Мужик, надо сказать, совсем не дурак. В жизни и людях он кое-что понимает, но, конечно, не понимает в войне. Его люди в ней тоже смыслят мало, но это может и не иметь значения, если учитывать, сколько у них сторонников, какие толпы бешеной швали отовсюду собрались, и как все эти простолюдины роют носом землю, чтоб навредить высшим сословиям.
– Понимаю.
– Их много, и пока они держатся друг за друга. А ещё отлично умеют смущать умы черни и пользоваться плодами своих усилий. Они рассчитывают собрать огромное подкрепление с окрестных областей, и шанс у них есть. Дураков везде хватает.
– Видел Атая Небора? – напряжённо спросил Этгар.
– А это кто таков? – удивился Райнер.
– Видел.
– И что скажешь?
– Ну, он бывший стряпчий. Себе на уме человечишко. Очень высокого о себе мнения, и с выдумкой. Честолюбивый скот. Хитрый, но не слишком.
– Так, значит, верно, что на самом деле он всем заправляет, а Нуно просто для отвлечения внимания?
– Нет. Однако Атай определённо хотел бы, чтоб так и было. Его злит, что он не может оказаться на месте предводителя или хотя бы стать тем, кто за его спиной решает абсолютно всё.
– Значит, он соперничает с Нуно?
– Да, похоже, так и есть.
– А если использовать это их соперничество? Натравить одного на другого…
Одон пожал плечами.
– Сомневаюсь, что будет легко. Они могут и сплотиться, если почувствуют, что на них давят извне. Да и как давить-то? Надо ждать, пока сами рассорятся.
– Ладно. И как же тебя взяли в плен, что хотели узнать? Рассказывай с подробностями. – Этгар выслушал очень внимательно и округлил глаза. – Так, подожди – что́ ты им сказал об известной нам даме?
– Что прин…
– Нет, стой! Называй её госпожа, леди или та дама.
– Верно. Ты прав… Я сказал им, что госпожа находится в руках герцога Идгерстеда. Намекнул, что она, скорее всего, в его замке.
– И они поверили?
– Так я привёл доказательства!
– Это какие, позволь спросить?
– Я сказал, что лорд, не имей он веских причин, не стал бы затевать прямое противостояние с канцлером и честными роялистами, тем более, что сторонников у него пока маловато. Сказал, что он рассчитывает поразить лордов Империи быстрой блистательной победой, на которую у него есть шанс, а потом жениться на леди – и сразу же получить поддержку ото всех, кто ещё сомневается.
– Это вообще-то не доказательства, а доводы…
– И звучат они действительно неплохо, – оценил Райнер.
– Дело говоришь, – без охоты согласился Этгар. – Значит, Одон, ты считаешь, что они поверили?
– Они же двинули свою орду на запад – значит, поверили.
– Ну, да… А тебе как удалось уцелеть? – Одон рассказал, чувствуя молчаливую поддержку и одобрение друзей. – Хорошо. Очень хорошо. Лошадь, конечно, жалко, но ничего. Ты ещё удостоишься лучшего скакуна из императорской конюшни, как удостоились мы с Райнером. Я думаю, ты сделал для Империи очень важное дело. Я буду советовать тебя Ирону как отличного кандидата в гвардейцы. Нам нужны такие ребята.
– Одон – отличный воин, – прогудел Райнер. – Если дело с уловкой выгорит, считай, ты уже в гвардии.
– Да даже если и не выгорит! Мятежники пройдутся по тылам армии Идгерстеда, как хороший плуг по пашне. Плохо снабжаемая армия вполовину небоеспособна. Всё, что ты мог сделать для нашего дела, ты сделал. Теперь нам осталась одна забота – вывести известную нам даму в Кельстед и устроить всё для её безопасности.
– Так значит… – Одон против воли оторвался от рубца. – Корабль ещё не пришёл?
– Возможно, и не придёт, если кто-то из вестников что-то кому-то не смог передать. Погиб в пути, например. А значит, надо искать способ зафрахтовать судно, но так, чтоб сохранить тайну.
– А я был уверен, что опоздаю, и сильно, – рассмеялся молодой воин – впервые за много дней с чувством полного освобождения. – А как сюда добрались вы?
Райнер в ответ лишь с довольным видом захохотал, потрясая утробой.
– Ну, как, – суховато ответил Этгар. – Эти парни с Отмели, конечно, пытались улучить минутку, чтоб поймать нас, поэтому пришлось перерезать сколько-то их бойцов и взять в заложники их главного. Неплохо получилось – просто заперлись с ним в его каюте и велели его команде идти ближе к берегу, а потом сошли, где было удобно. Ещё и возместили себе ущерб – в той каюте они хранили свои деньги и ценности. Так что в целом всё не так плохо, гульнём с чистой совестью и полным кошельком.
– А с их капитаном что? – жадно расспрашивал Одон. Приключения друзей показались ему намного более интересными, чем собственные. Вот так и надо обходиться с обидчиком – позорить и обирать до нитки.
– Как что – сошли с ним на берег, начистили физиономию на память и отпустили. Его люди, вроде, пытались стрелять и гнаться, но глазомер у них так себе и лошадей не было. Не попали и не догнали.
– И как же вам это удалось – моряки, как правило, неплохо стреляют.
– Рядом был подлесок. Учись, парень, если ты выбираешь место для боя, то оно должно быть удобно тебе и неудобно для врага, иначе в чём выгода! – Этгар с удовольствием глотнул пива, подтянул поближе кошелёк и отсчитал несколько полновесных золотых. – Тебе надо нормально одеться, а то известная нам дама от одного твоего вида на месте разродится какой-нибудь каракатицей.
– Мне бы ещё нужен конь.
– Будет тебе конь. – По столу проехались ещё с десяток эйлов. – И достойная сбруя. Держи, лучше прибери денежки сразу, а то пропьются за один вечер, и всё. Не представляю, как это обычно получается – только деньги были, и уже их нет!
Одону пришлось озаботиться добычей всего необходимого в одиночку, оставить друзей в том же портовом кабаке. Конечно, он не ушёл оттуда, пока не наелся до отвала, но и тогда отодвигал от себя остатки с явным сожалением. Голод поселился в его теле, его теперь придётся выгонять долго и терпеливо.
Ничего, дело привычное.
Тут же, в припортовых лавках, он выбрал себе новую хорошую одежду, отличный плащ, кожаные наручи и наплечник (пояс у него, к счастью, остался старый), сумку, кое-какие мелочи про запас. Потом добрался и до конного рынка, где препирался и торговался с барышником так долго, что успел по-настоящему проголодаться. Ему всё-таки достался хороший конь, и на оставшиеся деньги удалось пристроить скакуна на постой в хорошую конюшню, где о нём пообещали заботиться, как о собственном.
Вот теперь можно было возвращаться к друзьям.
В кабаке уже шло настоящее пиршество. Служанки подавали блюдо за блюдом, хозяин заведения выкатил бочонок неплохого вина, а гвардейцы напились уже так сильно, что не обратили внимания на то, как Одон выгнал из залы всякое отребье, стянувшееся на запах дармового угощения и дармовой выпивки. Рядом с такими ему неприятно было садиться за стол.
Однако потом он и сам крепко выпил, и ему стало всё равно.
Они отправились в дорогу на следующее утро – вялые, сонные, с головной болью, зато кони свежие и сытые; до Дар-Гертевана оставалось всего два дня пути, если как следует поторопиться. Они примерно знали дорогу и надеялись, что не заплутают в горах, поэтому проводником себя обременять не стали. Этгар, обдумывая их положение, решил, что лучший способ сохранить тайну – создать видимость, будто никакой тайны вовсе и нет. Но для этого к делу нужно привлекать как можно меньше посторонних людей.
Нынче трудно было заблудиться, ведь их целью был баронский замок, к нему вели хорошие дороги, и любой встречный готов был указать направление, и ещё разъяснить, какие повороты можно перепутать. Подгоняя коня, Одон гадал, не стоило ли всё-таки подождать в городке прибытия корабля. Но, пожалуй, друзья правы – и так много времени прошло. Что, если он вообще не придёт? Правда – это такая штука, которая, словно игла в подушке, рано или поздно вылезает наружу. Поэтому не стоит принцессе долго жить в ослабленном замке. Если уж прятать её, так в неприступном, таком мощном, который продержится в осаде лет десять. Кельстедский, например, подойдёт.
Барон Гертевана встретил их со сдержанным облегчением. До замка, оказывается, уже дошли новости о сражении в Нерсефере, в котором герцогская армия одержала победу над графской, однако победа тяжело далась новому главе Совета, и потому наступление на Эскер затормозилось. О том, что армия уирметских мятежников двинулась на запад, барон тоже знал, не представлял только, кого они избрали своей целью. Рассказ Одона он выслушал в напряжении, бугристо хмурясь, долго задавал уточняющие вопросы, будто пытался проверить правдивость молодого воина. Этгара он тоже расспрашивал. Гвардеец отлично его понял – любая мелкая подробность могла сыграть важную роль.
– Её высочество нужно обязательно вывезти отсюда, – сказал он. – Уирмет вот-вот станет ещё более беспокойным соседом, чем был раньше.
– Это верно… – Барон сумрачно стискивал губы, что-то обдумывая.
– Как госпожа себя чувствует?
– Она здорова и может отправляться в путь. Но надо решить, куда именно её везти, и как.
– Принцессу следует доставить в Кельстед, разумеется, о чём тут спорить! Полагаю, лучше всего сделать это по морю. Можно нанять судно, а принцессу выдать за дочь одного из нас. Не лучший способ, но действенный.
– Кельстед немногим дальше от Эскера, чем Гертеван – от Уирмета. Вопрос в том, куда повернёт армия мятежных лордов. Если сражения начнутся в Эскере, и война пойдёт дальше на восток, может так получиться, что вы привезёте её высочество как раз в центр военных действий. Хотелось бы избежать такой оплошности.
– Всё верно, но на крайний случай в Кельстеде есть две крепости, считающиеся неприступными. Одна из них находится у побережья, и мы доберёмся до неё быстрее, чем армия Идгерстеда покорит Эскер.
– Да, помню этот замок. Однажды я видел Холодный утёс собственными глазами, взять его в лоб действительно невозможно. И, может быть, этот выбор разумен. – Однако бывший телохранитель его величества всё хмурился. – Меня смущает то, что отступать оттуда будет некуда, только в море, а на море уязвим любой корабль. Большая армада сопровождения привлечёт внимание, а малое судёнышко, способное проскользнуть незамеченным, захватит любой боевой корабль…
– Однако на что-то же надо решиться. Дар-Гертеван – плохая защита для госпожи.
– Это так… Мне кажется, нам стоит спросить мнение её высочества.
– Боюсь, маленькая девочка не сможет дать нам дельный совет, – поморщился Райнер. Он уже отыскал на столе у барона карту Империи и с удовольствием её разглядывал. У него была слабость к картам – мир на них казался очень понятным и вполне доступным. Часть изображённых на бумаге областей ему уже довелось повидать, но во многих он не бывал ни разу и мечтал когда-нибудь увидеть. Райнеру ещё в детстве казалось, будто за горизонтом скрываются сотни тайн, которые только и ждут его, чтоб ему открыться.
Вельф посумрачнел, голос его зазвучал камнем и льдом.
– Я хочу напомнить, что представители правящей семьи владеют даром предвидения. Об этом говорят и книги, и священнослужители, и история. Возможно, что-то от этого дара досталось и на долю её высочества. Думаю, она может чувствовать будущее. Я верю в то, что отец незримо стоит рядом с дочерью и продолжает хранить Империю. Нужно дать ему сказать.
Этгар посмотрел на барона с недоумением – тот говорил вдохновенно, с глубочайшей верой в свои слова. И тут скептицизм гвардейца не устоял под напором вполне логичного предположения, что раз бывший телохранитель служил императору долгие годы, видел государя очень близко и очень часто, он может знать о нём такое, чего не знает никто. Если Вельф надеется услышать слова своего императора из уст его дочери, то это странно, но… Но, допустим, даже возможно. Раз государь обладал при жизни особенной магической силой (он ею безусловно обладал, с этим не станет спорить даже круглый дурак), то почему бы ему после смерти и не заговорить с подданными через свою дочь?
Ну правильно, через кого ещё-то? Она хоть и женщина, но всё-таки его плоть и кровь.
Принцессу попросили спуститься в кабинет барона. Её пришлось дожидаться. Она пришла из своих покоев бледная, холодная от смущения и такая напряжённая, что избегала даже просто смотреть мужчинам в глаза. Зато Ирнел, которая её сопровождала, показывала столько вызывающей самоуверенности, что её хватило бы сразу на десяток женщин. А может, и на целую сотню.
– Я? – переспросила принцесса и с беспокойством посмотрела на барона. Потом – на Этгара, который слушал очень внимательно, но слабо верил, что сейчас действительно услышит какое-нибудь пророчество или откровение. – Что думаю я? – Девочка мимолётно оглянулась на свою служанку.
– Помните, вы размышляли об этом? – подсказала Ирнел. – Так скажите сейчас так, как есть.
– Не смей открывать рот на совещании, куда тебя не звали, – одёрнул Этгар.
– А тебе следовало бы помнить, что не пристало отдавать приказы чужой прислуге! – отрезала Ирнел и даже, кажется, развеселилась. Однако же замолчала, задорно поблёскивая глазами и улыбаясь.
– Ваше высочество, вам нельзя долго оставаться в Гертеване, это опасно. Слух о том, что вы здесь скрываетесь, может распространиться. – Барон говорил очень почтительно. Вряд ли даже к государю он обращался с бо́льшим уважением, и Этгар больше не сомневался, что бывший телохранитель верит в то, что сказал о возможностях императорского Дома. – Я рад буду отдать жизнь за вас, но нужно, чтоб у моих усилий был какой-то смысл. Боюсь, здесь его нет.
– Я понимаю, – едва слышно ответила девочка.
– Нам нужно решить, куда вам следует отправиться теперь. Господин Монфред, граф Кельстедский предлагает вам своё покровительство, и, думаю, он способен позаботиться о вашей безопасности. Полагаю, ему можно верить.
– Да, конечно. – Голос её дрожал. – Я буду рада принять приглашение графа, да. И рада слышать, что он хочет… Намеревается… Что он стоит за кандидатуру графа Эйгена. Это очень достойный… достойный господин, и он будет хорошим мужем.
– Весьма достойным, ваше высочество, – подтвердил барон.
– Да, конечно. Но я боюсь, что сперва должна сделать… совершить… закончить дело… порученное мне. Я должна… Мне нужно, чтоб господа гвардейцы как можно скорее доставили меня в столицу.
В кабинете воцарилась тишина, напряжённая и многогранная. Райнер воззрился на принцессу с выражением: «ну вот, дали девице высказаться», Одон опешил, Этгар же демонстративно свёл брови к переносице, обещая себе быть сдержанным несмотря ни на что. Хотя бы из уважения к барону, который такового, несомненно, заслуживает, и из почтения к покойному государю с его дочерью нужно быть любезным.
– Ваше высочество, столица не сможет предложить вам нормальную защиту. Не сейчас.
– Я понимаю. Но постойте! – Она вдруг встрепенулась, словно птица, почувствовавшая, как на лапах затягивается петля силка. – Позвольте объяснить! Я понимаю, что в столице я не буду в безопасности. Но долг требует, чтоб я направилась туда.
– Прошу прощения? – нахмурился Этгар.
Под его взглядом девочка побледнела, потом залилась краской, через пару мгновений её кожа снова обрела оттенок бесцветного алебастра, и показалось, что малышка вот-вот лишится чувств. Гвардеец даже сделал движение подхватить её, но принцесса заговорила снова, и так решительно, что тут и думать было не о чем – она в полном порядке.
– Мне необходимо как можно скорее попасть в императорский храм, к Купели. Вы же знаете об Императорской купели, господин рыцарь? Понимаю, что путешествие может оказаться опасным, но необходимость, увы, требует от меня… поступка.
– Разумеется, я слышал о Купели, – осторожно подтвердил Этгар, пытаясь понять, что вообще такое происходит. Пожалуй, он решил бы, что девочка просто над ним издевается, но сейчас-то видел, что ничего подобного нет и в помине. Она очень серьёзна и безумно боится и его, и того, что говорит. В смысле, она понимает, как всё это выглядит со стороны. Однако всё равно говорит. – Но почему? Прошу вас, поясните – почему вам так туда нужно?
Принцесса покраснела ещё гуще, чем в первый раз. Она отвела глаза и старалась вообще ни на кого не смотреть, даже на барона. Кстати, он тоже выглядел удивлённым, то есть, это не его задумка.
– Прошу прощения… Вы должны знать, что сутью императорского могущества является власть над магией. И это чрезвычайно важно, потому что магия является основой нашего мира, и без сдерживания её на Империю могут обрушиться жестокие неурожаи и многие катаклизмы, а основания наших крепостей и городов – рассыпаться песком. Вы же знаете об этом, господа, не правда ли? – Она отчаянно перехватила дыхание и покосилась на Ирнел. Та попыталась что-то показать ей взглядом, и вдруг Одона прожгло пониманием, что наглая прислужница, кажется, имеет на принцессу огромное влияние.
Он даже задумался, не указать ли Этгару на это. Но сейчас невозможно сделать такой намёк, который не обидит принцессу, придётся отложить разговор на потом.
– Да, мы, конечно, знаем, – помедлив, проговорил гвардеец.
– Император – стержень, на который магия нанизывается, как кольца на прут, и тогда основа держит их вместе… Видите ли, если не будет того, кто станет держать магию на себе, как прут держит кольца, пирамида начнёт рассыпаться. Я должна… Я должна принять этот долг на себя. Это мой… долг. И поэтому мне срочно нужно в столицу, к Купели.
– Ваше высочество… Позвольте напомнить, что женщина, пусть даже и дама императорского рода, не может владеть магией. Управление магией – мужское дело, – мягко произнёс барон.
– Я знаю. Я и не думаю… Речь не идёт о том, чтоб управлять магией так, как управлял отец. Я должна просто заявить о себе, стать опорой для силы. Мой отец был ей опорой даже тогда, когда уже находился без сознания, перед смертью. Я смогу послужить простым… основанием.
– Прошу прощения, вы говорите о том, чтоб стать центром всего магического порядка? – уточнил барон, обеспокоенный как никогда.
– Не совсем так, но… Отчасти и так, барон.
– Но, ваше высочество, это потребует от вас огромного напряжения. Возможно, в отдалённой перспективе даже лишит вас радостей материнства, а это совершенно недопустимо! – Девочка смотрела на него с беспомощностью ребёнка, который сам уже давно запутался. – Возможно, вам следует сперва выйти замуж, подарить Империи наследника престола, и тогда… Рисковать.
– Да, я вас понимаю. Я вас хорошо понимаю. Но магия не будет ждать так долго. Мальчик ведь может появиться и через пять, и через десять лет. За это время многие области Империи, возможно, испытают на себе удары стихий, поля перестанут давать урожай, и все крестьяне умрут с голоду. Мы ведь не можем этого допустить, верно?
– Но если занятия чародейством вовсе лишат вас возможности иметь детей, Империя безусловно будет обречена.
– Я уверена, что не потеряю возможность. То есть, знаю точно. Я не буду практиковать. Мне просто нужно связать воедино расходящуюся основу магических сил, только и всего. Это же не магия.
– Но если даже простая практика лишает женщину возможности исполнять своё главнейшее предназначение, а может и отнять разум, то что сделает с вами такое непомерное напряжение! – воскликнул Райнер, растеряв остатки терпения.
– Со мной всё будет в порядке. Отец говорил мне об этом. – Девочка запнулась, и Этгар подумал, что ей, должно быть, очень трудно говорить о венценосном родителе. Его величество, чувствуя приближение смерти, мог попытаться хоть как-то наставить дочь и вряд ли сдерживался в своём сожалении, что она – не сын. Ей, должно быть, тяжко мириться с тем, что она разочаровала отца, вот поэтому сейчас и рвётся рискнуть жизнью в Купели.
Гвардеец мало что знал об Императорской купели. Это место в самом древнем из известных святилищ мало кто видел, но было известно, что оно сохранилось ещё от древних. Перед коронацией к нему спускался каждый наследник престола, и церемония осуществлялась только после его возвращения из Купели. Именно это посвящение считалось настоящим законным венчанием на царство. Предания помнили принцев, которые из глубин святилища не возвращались, и тогда трон наследовал тот из сыновей покойного государя, которому удавалось пройти испытание.
В древнем святилище император раз в год проводил торжественную службу, а также удалялся всякий раз, когда ему нужно было причаститься магических сил. Власть государей каким-то образом была связана с этим местом, хотя они могли управлять магией и находясь вдали от Купели. Женщины в святилище не допускались, исключение делалось для принцесс – им разрешено было туда входить по соизволению его величества, а ещё они имели право там венчаться. Но и только.
Однако затея принцессы не оскорбила Этгара, скорее напугала. Барон тоже был бледен – видно было, что он искренне переживает за её высочество. Он осторожно, как к святыне, прикоснулся к её руке, может быть, надеясь успокоить, образумить, уговорить.
– Прошу вас, моя госпожа. Вы – самая большая драгоценность в мире, и никто из нас не вправе подвергать вас хоть малейшей опасности!
– Намного важнее предотвратить опасность, которая угрожает государству, огромную опасность! Стихия и неурожай унесут тысячи жизней, тысячи!
– Если пострадаете вы, ваше высочество, Империя лишится главного – своего будущего. Этого никак нельзя допустить.
– Но я могу! Понимаете, от меня требуется только войти туда, и дальше магия всё сделает сама. Ей просто нужна опора. Я могу стать такой временной опорой… – Девочку буквально трясло от напряжения, и Одону стало её безумно жалко. Но одновременно с тем он чувствовал к ней уважение. Он ценил мужество даже в женщинах, а сейчас на его глазах эта малышка показывала самую высокую отвагу, какую только можно было ожидать от девицы. Она была бы достойна и юноши её возраста, что там говорить. – Более того – это мой долг.
– Ваш долг, ваше высочество, подарить нам всем будущего законного правителя Империи. Высочайший долг, ваше высочество, о нём вы должны неустанно думать.
– Да, конечно, это так. – Опустив глаза, девочка мгновение собиралась с духом. – Но ещё более важный долг – выполнить то, что велел мне отец. А он велел сразу же после его смерти войти в Купель и стать опорой магии. – Она перехватила дыхание. – Стать магическим стержнем мира, пока не появится тот, кто будет способен на большее. Я должна исполнить его приказ.
Мужчины переглянулись – совершенно бессознательно: Одон с бароном, Этгар с Райнером и бароном, сам же Вельф Гертеван, изменившись в лице, смотрел только на принцессу после того, как охватил взглядом прочих гостей.
– Его величество? – переспросил он. – Его величество вам приказал?
– Именно так. Отец мне приказал, и меня мучает то, что я до сих пор не исполнила его приказа.
– Понимаю. Но вы уверены, что правильно его поняли? – Девочка, принахмурившись, кивнула. На её лице появилось то самое выражение, которое Этгар узнал с первого взгляда. Такое же, как у покойного государя. – Был ли кто-нибудь, кто присутствовал при разговоре?
– Господин Фрайд и моя Ирнел.
Барон мельком прошёлся взглядом по служанке принцессы, и Этгар понял, что его она тоже успела допечь. Расспрашивать о таком деле девицу было абсурдно, что же касалось рыцаря Тиндгара Фрайда, то о нём было известно только одно – он погиб. Ходили разные слухи о том, как и когда именно этот приближённый государя отдал богу душу, но известно, что среди живых его точно больше нет. А значит, с расспросами они опоздали.
Мужчины в растерянности молчали, принцесса тоже, и только на лице Ирнел было написано, что она с удовольствием вылила бы на присутствующих целый поток слов. Однако сдерживалась – в кои-то веки.
– Мы обсудим ваши слова, ваше высочество, – сказал Вельф, и принцесса, на миг склонив голову, вышла из кабинета, а за нею и Ирнел, бдительная и напряжённая. Напоследок служанка оглядела Этгара и Одона с такой пронзительностью, что они обозлились бы, если б ум их не был занят другой заботой, и весьма серьёзной.
– Вы полагаете, девочка говорит правду? – проговорил Райнер, за что получил уничижающий взгляд от барона. Да и Этгар, опомнившись после первого шока, готов был согласиться с Вельфом.
– Что ты вообще несёшь? – одёрнул он. – Чтоб юная девочка придумала такое, да ещё и о своём отце? Помнишь, что она начала говорить о роли государя в магическом благополучии мира, о последствиях разрушения этой гармонии? Думаешь, она могла такое придумать? Очевидно же, что девочка повторяла это со слов отца, нашего покойного государя. Будешь в этом сомневаться?
– Нет, конечно, – устыдился гвардеец. – Ты прав. Поразительно, что она смогла всё так точно запомнить, слово в слово. Ты же слышал, как разумно и связно звучали её объяснения.
– Государь, должно быть, много раз беседовал с дочерью, и она, должно быть, специально заучила его слова. Всё правильно. Значит, безусловно, он говорил ей и о путешествии к Купели. Она не могла такое придумать. Не посмела бы.
Барон, хмурясь и пожёвывая губами, будто старик, придвинул к себе карту.
– Я тоже склоняюсь к тому, что его величество отдал дочери приказ, удивляюсь лишь, что она не передала его мне сразу. Должно быть, девочка была в шоке и пришла в себя уже только в монастыре.
– Что же мы будем делать? – спросил Одон, тоже разглядывая карту. – Мы действительно повезём её высочество в столицу?
– Полагаю, если таково было желание его величества, мы обязаны доставить его дочь к Купели. Государь, конечно, знал, что следует делать, не зря же его воля священна. Возможно, для того, чтоб принцесса произвела на свет будущего императора, она должна сперва причаститься магической святыни императорского рода.
– Может, и так. Увы, я ничего не знаю об императорском магическом даре.
– О нём никто не знает, так и должно быть! – отрезал барон.
– Действительно. Государева тайна – высшая тайна. Но что же нам теперь делать? Поступить так, как настаивает её высочество?
– Видимо, придётся, раз она повторяет слова своего отца, которому все мы обязаны повиноваться, пока на трон не взойдёт его законный преемник!
– Раз государь приказал, гвардейцы должны выполнить приказ. Мы – будем выполнять, верно, Райнер?
– Разумеется…
– Купель находится не в самой столице, а на её окраине, так что можно будет подъехать к святилищу со стороны Лорентины, скажем. Там, скорее всего, нет ничьих солдат, этот городок слишком мал и незначителен, чтоб тратить на него силы, – предложил Вельф, разворачивая карту к Этгару. – Посмотри, рыцарь.
– Вы правы, господин барон. Мы сможем добраться до Лорентины по морю, и очень быстро. У вас должны быть свои корабли.
– Есть. Но все они слишком приметные. У меня пять боевых кораблей и личное прогулочное судно, которое было сильно потрёпано бурей, его сейчас приводят в порядок. Оно не годится. Боевые суда тоже лучше пока оставить. Если их повести к столице, сразу возникнет множество вопросов, а кто-то из лордов может даже углядеть тут попытку захвата власти. Всё закончится превентивным ударом.
– Пожалуй…
– Можно попытаться нанять торговое судно, – предложил Одон. – Сейчас торговля едва дышит, любой владелец корабля порадуется возможности подработать.
– Наверняка. Но внимание к пассажирам будет чрезмерное. Купцы мыслят просто: либо корабль фрахтуется для товара, либо тут что-то не так. А они любопытны.
– Значит, придётся как следует продумать нашу историю. Допустим, мы по чьему-нибудь поручению везём невесту к жениху. Ирнел отлично сгодится на роль невесты, хоть, конечно, такую сварливую фурию никто не рискнёт за себя взять.
– О, каких только кликуш и дряней ни берут за себя, если приданое хорошее. Между прочим, вожжи помогают улучшить характер почти любой бабы, – пробормотал Райнер.
– Мы не о том говорим, – отмахнулся Этгар. – Даже если в девице узнают дочь графа, это и к лучшему. Она – родовитая дама, незамужняя, долго была в монастыре, вдали от родных, поэтому к жениху её везёт барон, добрый друг графа Бэллестеда. Конечно, придётся взять побольше сундуков и узлов под видом приданого. Но, полагаю, это можно устроить, и объяснение вполне удовлетворит любого торговца.
– Можно, – согласился Вельф. – Хорошая мысль. Так и сделаем. И, разумеется, я отправлюсь вместе с вами. Я не могу оставить её высочество без своей поддержки. После Купели её высочество придётся быстро везти в одну из дружественных провинций, самую безопасную, и не обязательно это будет Кельстед. Положение в мире слишком быстро меняется. Нам придётся быть гибкими.
Барон отправил гостей отдыхать, должно быть, почувствовав, что они уже едва держатся на ногах. Райнер и Одон с облегчением поспешили за служанкой, которой было поручено проводить их в подготовленную комнату, а вот Этгар задержался. Он заметил, что в полутьме проёма, открытого на лестницу, замерла женская фигурка, и сперва ему даже показалось, будто это сама принцесса, которая хочет с ним поговорить.
Но увы, на нижней ступени лестницы ждала всего лишь служанка её высочества, Ирнел. Она шагнула к гвардейцу, беспокойно оглядываясь, словно собиралась сообщить чью-то постыдную тайну, и даже сперва заговорила тем самым страшным шёпотом, которым дамы сообщают друг другу пикантные светские новости (по крайней мере, мужчина был в этом уверен). В первые мгновения Этгар, собственно, и не собирался с ней разговаривать, думал уйти. Но всё-таки остался – вдруг она передаст весточку от своей хозяйки.
– Я действительно присутствовала при разговоре моей госпожи с её отцом и слышала то, что он ей говорил, – сообщила Ирнел.
– Тебя же ни о чём не спрашивали. – Он помолчал, разглядывая прислужницу, и всё-таки спросил. – Государь говорил дочери ещё что-то? Объяснил, почему она должна непременно причаститься Купели? От этого зависит скорое рождение её сына?
У девушки на миг исказилось лицо, и голосом своим она овладела не сразу, на первых словах голос дрожал. Этгар истолковал это на пользу рассказу – девица, конечно, благоговеет перед памятью государя, так и должно быть.
– Нет, не говорил. Его величество напоминал её высочеству, что их род священен, что долг, лежащий на представителях семьи, превыше всего, даже их жизни. Он говорил, что дочь должна и обязана взять магию под свою руку и держать её, пока не подрастёт её сын, и чтоб тогда она передала власть ему. Он говорил очень горячо, но с трудом, много раз повторял одно и то же. Госпожа долго молчала о завещании отца, но только от страха. Она очень боится того, что ей предстоит.
– Она боится?
– Конечно. Но уверена, что должна сделать всё, что велел ей отец.
Гвардеец стиснул пояс – ему трудно было говорить об императоре.
– Ты уверена, что в тот момент, когда его величество говорил с дочерью, он ещё мог мыслить здраво? Возможно, ему казалось, что он говорит с сыном, о котором всегда мечтал?
– Нет. – Ирнел для убедительности покачала головой. – Он обращался к госпоже по имени, а ещё упомянул её мать, и тоже по имени.
– Что он говорил о жене?
– Распорядился, как дочери следует позаботиться о матери.
– И как же?
– Полагаю, её высочество должна говорить об этом сама.
Этгар нехотя кивнул.
– Пожалуй. Значит, ты подтверждаешь, что государь велел дочери войти в Купель.
– Именно так.
– И он рассказывал ей о Купели?
– Думаю, что рассказывал, но при этих разговорах я не присутствовала.
Он задумчиво кивнул – всё это звучало очень убедительно. А если учесть, какова Ирнел, убедительный рассказ из её уст стоит больше, чем складный – из уст любой другой дамы.
– Она ведь не такая, как все другие женщины, – произнесла служанка принцессы, вдумчиво глядя на собеседника. Казалось, пытается внушить ему какую-то мысль, но Этгара совершенно не интересовало, какую именно. Мало ли что она там хочет. – Она – совсем другая.
Мужчина криво усмехнулся.
– Ты ведь и себя считаешь особенной, не так ли?
– Я и есть особенная, но совершенно по-другому. Конечно, не так, как госпожа.
– И как же?
– Я лучше других понимаю, насколько мы с вами похожи. Ты можешь наговорить множество заученных слов о том, в чём различия между мужчинами и женщинами, но на самом деле это всего лишь слова. Разницы-то почти нет. Я прочла множество книг и все их поняла. Я способна думать, могу рассуждать, сумела бы обучиться профессии, если бы… – Она снова посмотрела на гвардейца и, разглядев жалость в его глазах, оборвала фразу на половине, порывисто вздохнула. – Но ты ведь не захочешь слышать. Тебе это просто не нужно. – И, махнув рукой, ушла.
Этгар забыл рассказать друзьям об этом разговоре, но думал о нём и, может быть, поэтому пропустил мимо ушей попытки Одона поделиться своими наблюдениями и выводами. Выслушал – и ничего не сказал, оставив молодого воина в уверенности, что старший товарищ совершенно с ним согласен и будет настороже.
Подготовка к поездке, которая заняла буквально один день, прошла мимо гвардейцев – им давали отдохнуть. И, хотя в путь предстояло пуститься множеству родовитых людей – и принцессе, и вдове барона, и дочери графа, что уж говорить о самом Вельфе Гертеванском – багаж собрали скромный, а сундуки с якобы приданым набили съестными припасами и даже фуражом.
Этгар, собственно, не знал, как отнестись к тому, что барон твёрдо решил сопровождать их. С одной стороны, это честь, и помощь им не помешает, а с другой можно ведь понять ситуацию так, что Гертеван не доверяет ни им, ни их господину, Монфреду. Гвардеец успокаивал себя тем, что если барон вдруг и задумает самостоятельную политическую игру, он не устоит против господина Монфреда и канцлера, а также всех их сторонников. Куда ему…
Но даже сами эти мысли очень скоро стали казаться ему неуважительными. Разве не видно, что бывший телохранитель императора – воин более чем достойный? Вот этому человеку хорошо известно, что такое честь, верность, стремление к цели, у него можно бы и поучиться. Неудивительно, что он много лет служил императорским телохранителем. Вельф был воином до мозга костей, даже Этгар, считавший себя идеальным и заслуженным образчиком своего сословия, признал его превосходство. И, пожалуй, не потому, что тот был аристократом (в конце концов, он был бароном в первом поколении, получил титул за верную службу), а потому, что до его заслуг гвардеец пока не дотянулся.
Беспокойство, что кто-нибудь сможет разгадать цель и смысл их путешествия, быстро Этгара оставила. Как только группу возглавил гертеванский барон, всё внимание обывателей, с которыми приходилось сталкиваться, было отдано только ему. Это и понятно, Гертеван – его земля, и покуда все они, от Этгара до принцессы, виделись окружающим не более, чем баронской свитой. Тут даже присутствие в их кругу совсем юной девушки никого не удивляло. Она была одета очень скромно, как придворная дама, изображала прислужницу Ирнел, и это, само собой, никого не удивляло.
На побережье корабль нашёлся быстро, и довольно приличный. Торговец не был гертеванцем, но и он, и все его люди от помощника до мальчишки-юнги интересовались только бароном и чуть-чуть – сопровождающими его гвардейцами. Какие там девицы, какие прислужницы, кому они вообще интересны! Ну, допустим, вот дочь графа, которую с почётом везут к жениху – что ж, удачи ей! Ну, есть ещё какие-то женщины в её окружении. Скукотища. Намного интереснее хоть краем глаза посмотреть на воинов, послушать, о чём они говорят, лишний раз изъявить почтение барону и, может быть, получить от него какой-нибудь мимолётный знак внимания. Это сразу помогало торговцу и морякам почувствовать себя особенными. Приближенными к власти, что ли.
Кораблик качался на волнах, как будто радовался путешествию, и не все путешественники при этом чувствовали себя хорошо. Райнер, например, предпочитал отлёживаться в общей каюте, Этгар злился на весь мир и торчал в основном на носу корабля, подальше от разговорчивых моряков. Один только Одон был бодр и добродушен. Он наконец-то отоспался, отдохнул, разносил новые сапоги и смотрел в мир с огромным энтузиазмом. Когда была возможность, отправлялся побеседовать с бароном – Вельф ему тоже нравился, и молодой воин с уважением слушал его рассказы о старой войне с Великой отмелью и об императорской охоте. Красочные получились повествования.
А вот женщины на палубе почти не появлялись. Только бывшая баронесса Лиергельд пару раз в день, пыхтя, опасливо пробегала мимо мужчин с ночной вазой, которую следовало опорожнить, или с лоханью воды для умывания, с подносами еды. Она таскала тяжести вроде бы и с лёгкостью, но скукоживалась настолько, что в эти минуты выглядела древней старушкой. Единственная попытка кого-то из матросов помочь ей донести воду испугала даму настолько, что она чуть не облилась с головы до ног, и больше помощь ей никто не предлагал.
– Вообще эту работу следовало бы выполнять мне, – тихо сказала принцесса. – Иначе люди могут что-нибудь заподозрить. Я – самая младшая…
– Ну что вы, – воспротивилась Ирнел. Она тоже старалась говорить едва слышно, в одно дыхание. – Даже и не думайте. Воифра просто не переживёт, если нечистоты станете таскать вы. Поберегите её чувства, прошу.
Они тихонько рассмеялись – задумчивая и оттого растерянная девочка и молодая женщина, которая была более чем в два раза её старше, но веселились они совершенно одинаково, будто сёстры-близнецы, отражения друг друга. Потом Ирнел поймала её пальцы в ладони, ласково и заботливо сжала, наклонилась и прикоснулась губами к округлым бледным ноготкам.
– Всё будет хорошо, госпожа. Я в это верю, и вам тоже нужно верить.
Принцесса вздохнула и зарылась головой в подушку. Каютка, которая досталась женщинам, была крохотной, кровать занимала почти всё её пространство, зато хотя бы оказалась мягкой и для пущего комфорта была убрана подушками и набивными одеялами. Можно в своё удовольствие зарываться.
– Только ты одна и веришь. Отец вообще никогда не думал, что я… когда-нибудь… Мне просто страшно, что я так солгала о нём. Страшно! Это грех.
Ирнел прижала её к себе, как собственного ребёнка, и на этот раз поцеловала в лоб. Хватка её стала крепче, надёжнее. Казалось, этими объятиями молодая женщина хочет вселить в девочку ту уверенность, которую испытывает сама.
– Ваш отец так же мало понимал в жизни, как и остальные мужчины. Но вы же знаете, что обладаете силой! Вы знаете, что можете войти в Купель, знаете и чувствуете.
– Это была чудовищная ложь, – пробормотала Росвита. – Просто чудовищная. Священники решили бы, что совершено настоящее святотатство. Они правы. Слово императора равнобожественно, а я…
– Ты – его дочь! Ты как никто имеешь право говорить от его имени, особенно теперь, когда ты осталась единственной наследницей его власти и магии. Ну послушай… – Ирнел с трудом уняла дрожь в руках и страсть в голосе. Убеждать нужно было спокойно, это она знала, хоть и не всегда умела с собой справиться. Горячность часто создавала ей проблемы, но, даже понимая это, молодая женщина раз за разом терпела поражение в схватке со здравым смыслом и сдавалась жару, неистово полыхающему в её душе. – Ты же знаешь, что других, кто мог бы претендовать на трон и власть, просто нет. И ты знаешь, что Империя погибнет, если магия перестанет повиноваться главе императорского семейства. Неужели ты действительно хочешь быть не больше, чем драгоценным призом, который станут рвать друг у друга из зубов? Эти лорды не оставят от тебя даже ошмётков! В своей драке за власть они уже обо всём забыли. Уверена, даже если у тебя родится сын, никто из них не сможет по-настоящему его защитить. Его тоже растерзают.
Съёжившись, Росвита уже плакала, и Ирнел, осознав это, пожалела, что опять не сдержалась. Она склонилась к девочке в своих объятиях, попыталась утешить, но у неё не получилось сразу. И, виновато поглаживая худенькое вздрагивающее плечико принцессы, молодая женщина сама расплакалась – и потому, что она вечно не может устоять перед страстью высказаться о наболевшем, любовно обдуманном, и потому, что, совершенно этого не желая, повергла в отчаяние самое дорогое для неё существо.
– Ну прости, прости меня! Я не должна была всё это говорить вот так, не должна была пугать. Тебе трудно, да и рано принимать всю ответственность за собственную жизнь, за жизни близких, за государство. Прости. Но у меня так болит сердце! Я очень за тебя боюсь. Я боюсь, что если не начать сейчас, потом будет поздно.
– Просто… Вот не знаю… Граф Эйген, говорят, хороший, достойный человек. Может быть, мне и в самом деле следует положиться на него? Выйти замуж, произвести на свет сына, а уже потом… Как-нибудь…
Ирнел тяжко вздохнула.
– Я хорошо понимаю твои сомнения. Конечно, я и сама часто думаю, как хорошо быть такой же, как все – находиться под чужой защитой и ни за что не отвечать. Просто делать то, что говорят. Просто жить так, как положено, да и всё. Вроде бы, так спокойно, легко… Понимаешь, я слишком хорошо знаю, что в чужой воле всегда больше угрозы, чем защиты. К сожалению, это так. У слабых нет того единственного волшебного способа избежать беды, нет правил, соблюдая которые можно надёжно защититься от страданий и гибели. Только одна вещь – сила! – точно поможет. Я знаю, как тяжело, опасно и больно быть сильной, очень хорошо знаю. Быть слабой всегда легче. – Она перевела дыхание и продолжила. – Ты же понимаешь, что граф – не наследник государя и его могущества, не представитель правящего рода. Он просто дальний родич. Настоящей силы в его руках никогда не будет. Он так и останется одним из многих. Какую защиту он сможет предложить?
Росвита уселась, утёрла слёзы краем одеяла, сердито потупилась в колени.
– А канцлер, герцог Дамальфер? А наследник герцога Гелхиара?
– Но ведь они тоже всего лишь обычные аристократы. Им магия мира никогда не подчинится. Кого бы из них ты ни выбрала, всё равно начнётся гражданская война, обиженные претенденты восстанут, и выиграет ли твой избранник – только бог знает. Может тебе повезёт, а может, и нет.
Принцесса взахлёб вздохнула, успокаиваясь, и откашлялась. Она думала так напряжённо, что у неё сжимались и разжимались пальцы правой руки, а девочка и не замечала.
– Если б я хотя бы была чуть старше. Имею в виду – сейчас, перед первой попыткой. Если б чуть окрепла. Было бы мне хоть пятнадцать или около того…
– Ты знаешь, что в пятнадцать уже давно будешь замужем и, возможно, с первенцем на руках. Тогда тебе уже никто не позволит даже приблизиться к Купели, и твою судьбу будет решать муж. – Ирнел помолчала, смиряя себя. – Но решать, конечно, только вам.
– Нет. Лучше и дальше говори со мной на «ты». Посторонних ведь нет.
– Хорошо. Решай, дорогая, никто лучше тебя не знает, на что ты способна.
– Мне кажется, я способна, но… Что, если я ошибаюсь? Столько мудрых людей вокруг, и все они уверены, что женщина не может владеть магией. И действительно, женщин магов никогда не было.
– Это верно. Но лишь отчасти. Если мужчине с детства внушать, что его дело – только дом и поле, которое нужно пахать, а ни для чего большего он не предназначен, то разве из него получится маг? Как он им станет?
– Может, и станет. Мужчина пробьётся.
– Не пробьётся, поверь. Но даже если бы и… Разве в тебе важен твой пол? Нет, важнее всего твой род, твоё происхождение от государей… – Ирнел гладила Росвиту по плечам и спине, и та постепенно начала расслабляться. – Знаешь, о чём подумай? Вот о чём – если поймёшь, что легко простишь себе, если не попытаешься, то и не делай. А вот если не простишь, то делай. Решай, дорогая!
Росвита кивнула и остаток дня молчала. Потом всё-таки выбралась из каюты, чтоб взять на камбузе чай, приготовленный якобы для Ирнел (она сама настояла на этом ради убедительности их общей легенды и выдержала целую бурю переживаний госпожи Воифры, которая пришла в ужас перед таким чудовищно неестественным положением вещей). Сперва шмыгнула на корму, не замеченная никем, а потом задержалась у борта, пока ждала, чтоб матросы перебросили какие-то канаты с места на место.
Красота моря и неба, лишь чуть прикрытого облаками по горизонту, поразила её. Пронзительная совершенная синева обнимала корабль со всех сторон, делая мир и всё, что в нём есть, особенным, удивительным, чудесным. Душа девочки невольно отвечала миру, и это было едва ли не первое столь выразительное её впечатление от чего-то всеобъемлющего, но скоротечного, безусловно пленительного, но такого, чем нельзя завладеть, как вещью, или любоваться из окна.
Именно теперь она интуитивно угадала, что бывает и вот такое наслаждение единым моментом, тем впечатлением, которое уже никогда не повторится, и эта радость в чём-то, может быть, и выше, чем твёрдая уверенность в незыблемости твоего крохотного мирка. Хотя пока девочка и не понимала, какова вообще связь одного с другим.
Зато теперь она наверняка знала, что всё-таки войдёт в Купель. Почему? Ну, хотя бы потому, что все эти люди тратят своё время, силы и даже деньги на то, чтоб привезти её к святилищу, а она вдруг, уже стоя на пороге, откажется? Как же можно… О том, что есть ещё и её собственные желания, и честолюбие тоже, она пока думать опасалась. Ей ведь не подобает.
Одно Росвита знала твёрдо – нужно, чтоб рядом обязательно была Ирнел. Только вблизи этой странной женщины она готова была поверить, что имеет право на что-то большее, чем муж, дети и заботы о своём туалете, о том, как появиться на людях и не уронить себя.
А вообще принцессе очень понравилось это короткое путешествие, потому что раньше у неё не было возможности так свободно рассмотреть море, и, кроме того, здесь её никто не замечал – моряки и торговцы сами по себе, а барон и гвардейцы делали это подчёркнуто. Они не заходили к ней почтительно поговорить ни о чём, не кланялись при встрече, и хотя бы на время настоящее положение дел сошлось с показной видимостью. В другое время принцесса отмечала, как с ней подобострастны, и вместе с тем отлично понимала, что её приказу тут никто и не подумает подчиниться. Да её-то саму кто, кроме Ирнел, воспринимает всерьёз? Никто.
Сейчас, пока принцесса ещё только привыкала видеть мир таким, какой он есть, это противоречие время от времени злило её и даже больно ранило. Пока был жив отец, девочке приходилось намного проще, потому что её вообще мало кто замечал, если только не по долгу службы. А теперь все вокруг старательно притворялись, будто бы она безумно важна, а на деле относились примерно так же, как к полной кубышке, которая должна лежать себе тихонько в укромном месте, и с которой не станешь разговаривать даже спьяну.
Росвите только предстояло привыкнуть к этим играм, а пока она потихоньку страдала. Новости, что Лорентина уже близко, и судно вот-вот войдёт в порт, девочку искренне огорчило, даже испугало – по многим причинам.