В конечном итоге даже Этгар согласился, что договорённость с коннетаблем была полезна, и всё в конечном итоге повернулось к лучшему. Не случись этого, трудно сказать, как бы они выкрутились, как бы смогли продолжить путешествие. Известие о сражении между Идгерстедом и Нерсефером добралось до Дар-Терена, опередив даже первую волну беженцев, и если хотя бы часть того, о чём рассказывалось, было правдой, на погребённые гражданской войной земли соваться не стоило. А тут коннетабль распорядился, чтоб его подчинённые содействовали гвардейцам, выдали им всё, что тем понадобится (ну, кроме денег, разве что), и в подробности не вникал.
Поэтому, когда посланцы господина Монфреда потребовали то, это, пятое, десятое, да ещё свежих коней, и сорганизовать им быстрый и удобный проезд по землям, признающим власть коннетабля, им просто выдали всё затребованное и познакомили с отрядом сопровождения. Солдаты поглядывали на гвардейцев с таким старательно обозначенным отсутствием интереса, что их любопытство просто резало глаз, будто сильный запах. Но приказ командующего не позволял задавать лишних вопросов, так что армейцы терпели.
До южной границы графства домчались за двое суток, почти не утомив боевых коней, потому что старались по большей части ехать на заёмных, а своих вели в поводу. Правда, на границе пришлось отдать лишних лошадей, а с сопровождением распрощаться, но до побережья оставалось совсем недалеко. Да и что бы они делали с дополнительными конями – дай бог договориться о том, чтоб на корабль взяли хотя бы боевых! Без них-то им никак не обойтись.
Но вот с попутными кораблями дело обстояло плохо. Везти кого-то в Уирмет не собиралось ни одно судно, которое путникам удалось найти в устье Ренерса, в акватории первого морского порта на их пути. Все моряки реагировали одинаково, мол – что вы несёте, господа гвардейцы? Отправляться в мятежную провинцию? Это ещё зачем? А слышали ли господа гвардейцы, что бунтари теперь отбирают когда половину, а когда и весь товар, привезённый на их земли? Какой смысл туда вообще ехать? Торговать с ними никто не будет и даже мимо не решится пройти.
Других же дел с мятежниками ни у кого и быть не может… Да что там – если б они и были, разве б кто-нибудь признался?! Райнер, ехидно сощурившись, съязвил на эту тему, и Этгар поневоле с ним согласился. Действительно, уж кому-кому, а гвардейцам ни один торгаш, нагревающий руки на продаже бунтарям оружия или провизии, не признается, потому что банально хочет жить!
Ну ладно, он готов понять чужие отказы и чужую уклончивость. Но делать-то что?!
– Всё равно будем пробираться в Гертеван? – спросил Одон.
– Разумеется, – сухо ответил Этгар. – Что ты хочешь предложить?
– Нет, ничего… Но господин Монфред сказал, что даже если с нами что-нибудь случится, его люди обойдутся и без нашей помощи…
– На черта ты тогда вообще с нами увязался, если тебе охота увильнуть от поручения? – буркнул Райнер.
– Друг верно говорит. Если хочешь усвистать с судна, делай это сейчас. Вот прямо сейчас – вали!
– Ни черта ты не избавишься от меня теперь! Чёрта с два! – Одон рявкнул – и тут же успокоил себя, уверенный, что друзья совсем не хотели его оскорбить. Они, конечно, не сомневались в его смелости и говорили, имея в виду что-то совсем другое, уважительное. – Я к тому, что, думаю, дел сейчас полно, и все важные. Может, заняться другими? Всё равно по пути.
– Чушь. Сейчас нет более важного дела, чем судьба принцессы! – отрезал Этгар. И задумался – но не о том, что предложил Одон, а о том, на что он невольно намекнул. – Но везти её в Эскер, пожалуй, не стоит. Из Нерсефера армия, скорее всего, туда и повернёт.
– Тогда, полагаю, Империя в один момент останется и без канцлера! – обеспокоился Райнер.
– И, между прочим, без господина Монфреда.
– Заткнись! – разозлился Этгар на Одона. – Ерунда… Даже если господин Монфред и погибнет, гвардия останется.
– Только на это и рассчитываю.
Он чувствовал неловкость, что в пылу и не обдумав как следует, высказал такое сомнительное предложение. Действительно ведь всё прозвучало так, будто он намеревается просто плюнуть на приказ – чудовищная вольность для любого воина! Неудивительно, что друзья сперва взбеленились. Он и сам бы взбесился, если б плохо себя знал. Очевидно, что идею нужно было высказывать иначе – если никто не желает везти их мимо Уирмета, можно попробовать переправиться куда получится, а оттуда уже ехать по суше.
Услышав это предложение, Этгар высокомерно хмыкнул, а Райнер даже рассердился – мол, считаешь, мы сами не способны додуматься до такого простого решения? Но ссора их оказалась зряшной, потому что на следующий день в акваторию за пресной водой вошёл корабль под флагами Великой отмели. Так назывался крупный архипелаг, правитель которого ещё в прошлом году заявил, что проблемы Империи его волнуют мало, потому что он лично свои земли её частью пока больше не считает и советует всем держаться от него подальше. Да, формально в речи была оговорка – когда будет император, тогда будет и Империя, будет и разговор о вассальных обязательствах, а власть Совета лордов Великая отмель не признаёт и выполнять его приказы не собирается. И торговать будет с любой из воюющих сторон, которая только пожелает ей платить за товар.
Просто всем было понятно, что у Совета до этого богом забытого архипелага ещё долго руки не дойдут – хватает других проблем. К тому же, герцог Отмели предпочитал держаться в стороне от общих споров и вводить на материк войска, чтоб под шумок оторвать себе лишний кусок, не собирался. А что его торговцы шныряли всюду и торговали с кем хотели… Ну что ж, не самое страшное предательство, и пока на него можно закрыть глаза – особенно в ситуации, когда нет ни сил, ни времени за него карать.
В общем-то, всем было понятно, что торговля Отмели с мятежным Уирметом – вопрос времени и готовности выходцев с архипелага рисковать собой и товаром. Да, эти запросто могли рискнуть – корабль был крупный, мощный, но при этом быстроходный, и людей на борту хватало, чтоб при случае отстоять и себя, и груз. По их обмолвкам стало понятно, что островитяне планируют встать на мелководье где-нибудь в стороне от Ине и подождать, не примчатся ли к ним рыбачьи лодки, нагруженные людом, желающим втридорога купить провизию и другие товары. А в случае, если рядом замаячат боевые корабли мятежников, они всегда смогут просто сняться с якоря и уйти.
Команда корабля, конечно, удивилась, что это гвардейцам понадобилось то ли в Уирмете, то ли по соседству, но согласилась взять их на борт за хорошую плату. Не всех. Только двоих. Нет, троих не возьмут, не нужны им проблемы. Только двоих, и спорить бесполезно! Будете спорить, пойдёте ко всем чертям.
Этгар задумчиво посмотрел на Одона, и тот, хоть ему и безумно не хотелось откалываться от группы, проявил понимание и уступил. Разумеется, двое давних товарищей предпочтут путешествовать вместе, как это происходило все прежние годы. Если кому и отделяться, то ему, новичку.
– Я найду другой корабль, – предложил он. – Но и ты должен мне пообещать, что не выбросишь меня из игры. Что подождёшь в замке.
– Я ведь уже пообещал, – напомнил Этгар. – Чего тебе ещё нужно?
И тут трудно было спорить. Как-то странно высказывать сомнение в словах друга-воина. Даже оскорбительно.
– Тогда встретимся в Гертеване. Надеюсь, в пути узнаю что-нибудь важное.
Он смог отыскать для себя корабль, команда которого за сходную цену согласилась отвезти его в городишко Равалун, откуда до границ Уирмета оставалось совсем немного. Скучая на носу этого пузатого и неповоротливого торгового судёнышка, Одон размышлял о том, как он будет затаскивать своего коня на рыбачье судно (ну не пешком же ему тащиться от Равалуна до Ине, надо будет проситься к кому-нибудь на борт, и вряд ли повезёт найти ещё одних гостеприимных торговцев!), и что его нынешние попутчики надеются продать или купить в той нищей дыре, куда направляются.
Нет, в самом деле – корабль-то торговый! Неужели в мире всё настолько плохо, что купцы вынуждены отправляться за ценностями в затхлые рыбачьи городишки, известные только своей полной неизвестностью?
С другой стороны верно: раз город совершенно безынтересен и скуден, лорды не будут пытаться выдрать его из зубов друг у друга. В Равалун их армии заглянут разве что по чистой случайности. Может, в этом и есть его нынешнее преимущество?
Одон лениво разглядывал попутчиков и гадал, можно ли выдавить из них какие-нибудь полезные сведения, а с какого-то момента даже (в пути всё равно нечем было заняться) стал прислушиваться к их разговорам, задавать вопросы об их ремесле. И узнал, что да, с торговлей всё обстоит очень плохо. По пятам за армиями, ведущими гражданскую войну, шло безвластие и беззаконие. Те, у кого было оружие, считали своим правом отбирать всё, что им понравится, а у лордов и их чиновников не было ни времени, ни желания с этим разбираться.
Морская и речная торговля ещё кое-как существовала, а вот сухопутные караваны собирали лишь изредка, и совсем маленькие, чтоб в случае нападения мародёров, бандитов или отряда регулярной графской армии, пожелавшего чуть-чуть поправить своё материальное положение, потеря оказалась терпимой. А такие караванишки никак не могли насытить товарами все уголки Империи. Даже самые необходимые нужды так не удовлетворишь.
На воде тоже хватало искателей наживы. Возить то, что поценнее – ткани, металлы, целебные зелья и пряности, хорошую провизию, вина и редкости – теперь почти не имело смысла. Пиратствующим отрядам на быстроходных боевых судах годился любой куш, лишь бы принёс больше денег, а вот проливать кровь за груз солёной рыбы или смешанного зерна не рвался ни один из них. Разве что проголодается до полного безумия. Зато в землях, где с провизией было плохо (а таких становилось всё больше), отрывали с руками и рыбу, и зерно, и любую, даже подмокшую, муку. А что им было делать? Есть хочется всем…
Так с чего ж торговцам было напрягаться? Они собирались дойти до Равалуна, где умели приготавливать жирную морскую рыбу каким-то особенным образом, вкусно и так, чтоб хранилась дольше, взять полный груз, потом подняться по Ренерсу и продать всё в верховьях, если, конечно, удастся до них дойти. Если же нет, то продадут там, где смогут, а дальше пусть местные сами развозят рыбу по областям Нерсефера, это уже их забота.
Что же касается зерна, то его сейчас мало кто продаёт. Большинство торговцев ждёт, когда зерно ещё сильнее подорожает. Станет золотым.
– Тогда и его невозможно будет перевозить по воде, – усмехнулся Одон. – Пираты начнут охотиться даже на овёс.
– Пожалуй, что так, – раздумчиво ответил торговец. – Может дойти и до такого. Но что тут поделаешь! Мы только молим Небеса.
– О чём? О возможности торговать?
– О мире, мой господин. Трудовому люду только и надо, что мира.
– Торговцы – не трудовой народ, – ехидно напомнил воин.
– Ну, мы всё-таки ближе к мастеровым, чем к воинам, и даже к землепашцам ближе. Торговля – тоже труд, и тяжкий.
– Что, надрываетесь, считая золото? Хе… А мира не ждите. Пока не подрастёт принц, которого сейчас пока даже в материнской утробе нету, война будет продолжаться.
– Что ж… Империя уже видала трудные времена, перетерпит их и теперь.
И больше они не разговаривали. Посудина потихоньку поскрипывала на волнах, парус хлопал, словно пытался её подгонять, и конь уже перестал тревожно встряхиваться, когда слышал этот звук. Привык. Небо, затянутое белёсой пеленой, скрывало от глаз весь остальной мир, и казалось, что земли просто не существует, а корабль вообще не движется, так и завяз в небесно-морской синеве, в горьком освежающем ветре, в искреннем его холоде и жаре полуденного солнца.
Одон пытался гадать, сильно ли корабль с Великой отмели опередил его, и поспеет ли он к тому моменту, когда принцесса со всеми почестями отправится в Кельстед или там Эйген (не так уж важно). Если придётся припоздниться, то, считай, уже обещанное ему место в гвардии может неизысканно сделать ручкой. Увы. Трудно будет снова добиться того, чего он уже успел достигнуть.
Но как тут поторопишься! Если корабль может только ползти с волны на волну, то тут остаётся только набраться терпения. А терпеть было не особо-то приятно.
Равалунскому порту (громко сказано – это оказалась топкая неухоженная бухта и две полуразвалившиеся пристани, к которым крупные суда и подойти-то не смогли бы) он обрадовался больше, чем, помнится, наслаждался отличным бесплатным ужином в трактире. Даже долгие и опасные попытки стащить коня с корабля на паром, а потом с парома на расшатанные доски пристани не испортили ему настроения. В конце концов, всё получилось, и животное удалось успокоить, а потом пристроить в припортовую общую конюшню.
Городишко на поверку оказался не таким уж и жалким, но сперва заинтересовал Одона только с одной точки зрения – где бы найти владельцев больших лодок, которые согласятся перевезти его вместе с конём в проклятый Уирмет. Однако во время поисков молодой воин как-то поневоле стал смотреть вокруг с искренним и бескорыстным любопытством.
Городские домишки все были возведены вроде и на один лад, но по-разному: какие-то глинобитные, какие-то из обожжённого кирпича, а какие-то каменные, или вообще всё сразу – одна часть такая, другая эдакая. Все они прятали внутренние дворики в обхвате стен, вот и получалось, что городские улицы больше напоминали коридоры с глухими стенами, где редко-редко попадались окна или витрины с прилавками. К тому же верхние этажи зачастую выступали за пределы нижнего, так что сходство с коридором только усугублялось.
Однако удивительным образом этот город не выглядел мрачным, грязным, трущобным. Нет, вполне приятный на вид, даже радушный городишко. Просто немного скрытный, но что ж поделаешь…
Горожане вроде бы и скрывали свою частную жизнь от чужих глаз. Но при этом печи, в которых готовились лепёшки и пирожки с мясом и рыбой, были возведены прямо на улицах, здесь над ними обливались по́том и пекари, и обычные женщины, которым просто нужно было приготовить домочадцам обед. Иногда из-за очередной черепичной крыши и глинобитной стены на улицу спускал ветви какой-нибудь орех или абрикос, и это было так ласково, по-доброму, что и не сказать. Выглядело очень уютно. Тепло даже, что ли…
Люди посматривали на Одона с удивлением, но без ожесточения или страха, и радушно угощали прохожего тем, что готовили, даже если не торговали этим, а просто, закончив работу, собирались уходить с подносами готовой еды в ближайший дом. Так он съел полную миску какого-то обжигающе-острого рыбного бульона с ниточками омлета в нём, рыбный пирожок и лепёшку с салом, и все это с пылу, с жару, такое вкусное, что пальцы отожрёшь!
К вечеру нашёлся владелец лодки, готовый отвезти воина в Уирмет. Нет, не в Ине, конечно, уж больно далеко. Он с сыновьями ловил моллюсков и крабов на острове по ту сторону залива, мог и до материкового берега догрести, если, конечно, плата окажется стоящей. Одон, которому Этгар перед отплытием отсчитал несколько монет, продемонстрировал их, и разговор пошёл по-деловому.
Он даже пожалел, что покидает этот милый гостеприимный город, но время поджимало. Владелец корабля и не поинтересовался, почему воин хочет отправиться в путь уже теперь, вечером, согласился со всеми условиями. Он вообще был на удивление терпелив и нелюбопытен.
К счастью, путников ждала лунная ночь, а когда сборщики моллюсков предупредили, что их остров уже близок, над морем забрезжила заря, и свет нарождающегося солнца высветил все мельчайшие подробности моря, от гребешков волн до пятен рифов. Вокруг острова они были, но теперь, раз выдали себя, значит, больше судёнышку угрожать не могли. Хозяин кораблика заверил Одона, что всё идёт хорошо. Умеренный ветер наполнял парус и тревожил коня, ему пришлось натянуть на морду торбу с овсом, чтоб лакомое зерно отвлекло его от обилия опасной воды вокруг.
– Ещё и вечер не наступит, как вы, господин, уже будете в Уирмете, – сказал рыбак. Отвернулся и закричал на сына, чтоб следил за парусом и подтянул такелаж. Пятеро его отпрысков-крепышей, похожих друг на друга почти как близнецы, ловко управлялись с этим довольно крупным судном.
– Даже странно, зачем вам, сборщикам моллюсков, такой большой корабль, – одобрительно сказал воин.
– Это рыбачий корабль, – насторожённо прозвучало в ответ. – Он должен вместить весь улов, даже если тот окажется очень велик. Моллюсков тоже бывает много.
– Понимаю. Есть еда?
Его накормили хлебом и креветками в масле – пришлось довольствоваться этим простеньким ужином. В середине дня ветер ослаб, но ещё до темноты Одон увидел вдали землю и вздохнул с облегчением. Сборщики моллюсков почти посадили свой кораблик на мель, когда искали место, где можно было выгрузить коня, а потом трудились до изнеможения, урезонивая животное. Часть пути до берега Одону пришлось плыть, держась за его гриву, а потом долго брести по грудь в воде, мысленно ругаясь на то, что не сообразил заранее снять сапоги.
На берегу он улёгся в траву и долго лежал, унимая дыхание, а потом, позаботившись о лошади, попытался просушить одежду и обувь перед костром, но понял, что долго так не выдержит. Зубы сводило от голода и усталости, и, уступив, он с трудом напялил на себя мокрую одежду и повалился спать. Пришлось завернуться в мокрый же плащ, хотя какой от этого был толк…
Когда люди появились рядом, он вскочил, едва осознавая, что происходит, и за оружие схватился машинально. Но, начав сопротивляться, вскоре понял, что не способен показать себя так, как следовало бы. Ноги подгибались, затёкшие руки почти не повиновались, да и происходящее вокруг он практически не воспринимал – и спросонья, и из-за темноты. Сражаясь с противником, число и возможности которого не были ему известны, Одон сразу взялся бить на поражение. Действуя машинально, он бился так, как его учили. По-боевому.
Его клинок очень быстро вошёл кому-то между рёбер. Беда была в том, что удар получился сильнее, чем требовалось, и когда тело, агонически содрогаясь, опрокинулось набок, рукоять вырвалась из пальцев Одона, и он бросился на землю, торопливо нашаривая у пояса кинжал. Успел, нашарил, и того, кто нырнул в траву следом за ним, ударил неплохо. Ещё один противник бросился ему на ноги, его пришлось отпихивать, одновременно отмахиваясь коротким клинком от остальных врагов. На него кинулись, видимо, рассчитывая задавить числом. Одон отбивался как бешеный.
У него постепенно прояснялось зрение, помогло и то, что кто-то в стороне запалил факел, а может быть, просто поднял принесённый с собой. Уверенно орудуя кинжалом, воин пронзил одного, полоснул по лицу второму, рассёк руку третьему и так расчистил вокруг себя пространство, достаточное для манёвра. Перехватывая кинжал поудобнее, он старался не смотреть, а чувствовать, потому что глаза мало чем могли ему помочь – слишком много народу вокруг, слишком темно.
А потом его огрели чем-то по спине, снова опрокинули на землю, навалились на ноги. Отбиваться сразу от пяти или шести человек одним кинжалом было бесполезно. Одон пытался и даже ранил ещё кого-то, но потом бешено сопротивляющееся тело вдруг обессилело, накопившаяся усталость взяла верх, и этим моментов противник разумно воспользовался. Воина скрутили и, связав, от души врезали несколько раз. Кажется, с явным облегчением.
– Вот он тварь! – воскликнул кто-то – Одон его не видел, глаза в один миг заплыли от меткого пинка. – Троих наших положил! А скольких ещё ранил!
– Ушатать бы его…
– Зря что ли возились?! Нет уж… Он должен что-то знать.
– Если окажется, что он ничего не стоит, я того рыбака сам найду и утоплю. – Голос выругался. – Чёрт тебя подери, больно! Аж до костей разрезал! Если я пальцы потеряю, я его живым закопаю.
– Его судьбу будет решать Атай Небор. И всё тут… Давай перевяжу.
– Гад. – Кто-то подошёл и пнул Одона по рёбрам. Поскольку он слышал сопение, то успел приготовиться, напрячься, и пинок оказался хоть и болезненным, но серьёзных последствий, кажется, не принёс. – Тварь. Чтоб ему…
– Ну, хватит. Аурий, осмотри его, он не ранен?
Одона пошевелили, протёрли ему лицо, и он начал видеть. В смутной пляске огня – двух факелов и начинающего разгораться костра – видно было, что по его душу явился отряд человек из пятнадцати, не меньше. Никто из них не был воином, это он быстро почувствовал. Да что там «почувствовал» – он же с ними дрался, так разве мог ошибиться, уже опробовав противника в деле! Это, конечно, были выходцы из низшего сословия, вообразившие себя бог знает кем, может быть, урождёнными солдатами, а может быть, даже и новой аристократией, способной держать в руках вожжи власти.
Мятежники, разумеется. Кому ж ещё. Скоты.
Переговариваясь, они решали, что делать – ехать ли теперь, в ночь, или переждать темноту на берегу. Решили, что лучше всё-таки ехать, вдруг подосланный воин тут не один, вдруг скоро сюда нагрянет целая толпа, и тогда тремя-четырьмя убитыми не обойдётся. Они беспокоились, это Одон почувствовал. Видимо, близость границы, где царствовали совсем другие законы, лишала их уверенности в своём умении когда нужно сойти за воинов. И сюда-то притащились не случайно, а с важной целью.
Ну да, он уже и сам понял, что переправлявшие его через залив сборщики моллюсков каким-то образом выдали его уирметским бандитам. Зачем? Когда успели? Как смогли? Ни на один вопрос не было ответа. Может быть, отправили кого-то самым коротким путём? Но странно. Почему же тогда не пытались тянуть время? Уговорить его переночевать в городке? А может быть, они выпустили голубя с посланием? Могло быть такое? Воин злился, что его так легко поймали, и с искренней ненавистью думал о Равалуне и тамошних жителях, которые ещё день назад казались ему такими искренними и симпатичными.
Поспорив, мятежники примотали пленника к волокуше и потащили куда-то в темноту. Волокли долго. Сложнее всего было добиться, чтоб ему давали облегчиться – кажется, уирметцы даже заговаривать с ним боялись, может, считали, что он и в словесном поединке одержит над ними верх. Но всё-таки остановились, помогли оправиться, напоили, потом для верности завязали глаза.
Чуть позже пленника переложили на телегу, но и в ней немилосердно трясли, а накормили всего два раза за довольно долгое время. Хороший момент был только один – они прислушались к совету связать его по-другому, поддались на ложь, что от вывернутых и изломанных рук человек может умереть за день, а то и скорее. Тут Одон, само собой, думал только о себе. Он ещё верил, что сможет вырваться из плена. По крайней мере, он обязательно попытается это сделать.
Знать бы ещё, куда его везут. Сообразить «зачем» было намного проще: уши-то уирметские бандиты ему не заткнули, и не знали, видимо, какие разговоры стоит вести рядом с пленным, а от каких лучше воздержаться. Впрочем, может быть, они были уверены, что везут будущий труп, и стесняться его смысла нету. Что ж, отчасти они правы, воину рано или поздно предстоит погибнуть. Но пока Одон собирался делать всё возможное, чтоб это случилось как можно позже, и, конечно, не в Уирмете.
Значит, они уверены, что их пленник – лазутчик, отправленный лордами с каким-то важным заданием к мятежникам, но сами не решаются его допрашивать, потому что плохо умеют это делать. Им кто-то приказал доставить пленника, как он есть, пред очи опытного в допросах человека. Любопытно.
Чуть позже, когда Одон уже почти пришёл в себя, попытался вытащить руки из петель или хотя бы слегка их ослабить, его вытряхнули из телеги и поволокли куда-то. Повязка слегка сбилась, но толку-то – ну, видно, что раннее утро, что улочка какая-то, и край дома мелькнул, пыльная каменная кладка, сухие листья заметены ветром под самую стену. Никакого полезного вывода из увиденного не сделаешь.
Так же, в повязке, его тащили по дому, позволяя спотыкаться об ступеньки и набросанный хлам. Потом швырнули перед кем-то на колени, но голос, хрипловатый и переменчивый, возразил:
– Ну, зачем это нужно. Подними. Значит, он и есть – воин-лазутчик?
– Он и есть, предводитель, – заверил второй голос, и Одона встряхнули. Но с колен не подняли, предоставили ему самому это делать.
– Не называй моего имени, – прозвучало предупреждение, и лишь после этого с воина сдёрнули повязку.
Комната, которую он увидел, проморгавшись, ещё совсем недавно была хороша, уютно и дорого обставлена. Потом её разорили, а теперь попытались воспроизвести прежнюю роскошь, но безуспешно. Да, притащили гобелены и понавешали их на стены, а ещё накинули на мебель. Да, и мебель тоже раздобыли самую лучшую, и наставили погуще, побеспокоились о ковре и цветах в кованой драгоценной вазе, расставили повсюду разномастные подсвечники, пару дорогих декоративных вещиц. Но, по сути, всё это выглядело нелепо. Наверное, новые обитатели этого особняка хотели убранную со вкусом и дорого отделанную комнату, а получился склад или лавка подержанных товаров, кое-как представленных покупателю.
Одон с трудом поднялся на ноги перед человеком, который сперва показался ему примечательным именно той нарочитой горделивостью и самоуверенностью, с которой держался. Тут и не хочешь, а заподозришь его в слабости – иначе с чего бы ему так приосаниваться. Мятежник смотрел на воина свысока и пытался давить волей. Получалось у него слабовато, и, усмехнувшись, Одон ответил примерно таким же взглядом. Ему это было проще, да и привычнее.
Ясно, что мужик – бывший чиновник. Привык иметь дело с просителями, а тех, которые заявились требовать, умел усмирить. Но это совсем другое дело, чем их теперешнее положение, ведь Одон, даже притом, что он пленник, не считает, будто хоть в чём-то зависит от этого парня.
– А зачем называть? – усмехнулся воин, встряхивая плечами. Увы, руки были связаны крепко. – Я и так знаю. Атай Небор, разумеется.
Тот от неожиданности сморщился и свирепо, даже угрожающе взглянул на бойцов, которые привели пленника. Те в унисон запротестовали, но для Одона это уже не имело значения. Важно, что после того, как бывший чиновник потерял инициативу в их беседе, он стал беззащитен. Теперь можно попробовать управлять их разговором, что-нибудь разузнать и даже попытаться вырваться на свободу.
– Нет-нет! Никто из нас ничего не говорил! – продолжали жалко лепетать уирметские мятежники. Даже от пленника отступили на шаг.
– Верно, они не говорили, – подтвердил Одон.
– Тогда откуда ты меня знаешь, воин? Я тебя не знаю.
– Но нельзя же до бесконечности прятаться за спиной колёсника и думать, что никто не догадается! Рано или поздно выяснилось бы.
– От кого ты слышал?
– Не помню.
Бывший чиновник кривился, как от кислого.
– Лжёшь, воин.
– Разве я обязан быть с тобой откровенным?
– А зачем, думаешь, тебя сюда привезли? – рассердился Атай Небор. – Ты будешь говорить правду, нравится тебе это или нет.
– Думаю, для тебя у меня есть сведения поважнее, чем разъяснения, откуда я мог узнать твоё имя. Тем более, что ты бы мог и сам догадаться.
– Не смей мне тыкать!
– И как, по-твоему, воин должен обращаться к стряпчему?
– Не забывай, здесь давно уже действуют другие законы! – заорал бывший чиновник. И тут же, опомнившись, с удвоенной злобой уставился на охрану. – Убирайся – ты и ты. И позови Мойгита. А, да… А парня привяжи вот сюда, и как следует… Мойгит, займись им.
– Можно же просто спросить, – заявил Одон.
Он не пытался сопротивляться, пока его привязывали к стулу с высокой спинкой. Сейчас сопротивление бессмысленно и даже вредно. Сперва придётся потягаться на словах. Именно в этот момент воин очень хорошо понял Этгара – такие игры не по вкусу ни ему, ни новому другу… А кому из воинов они вообще по душе? Хитрить в бою или перед боем, или даже после – дело понятное. Но пускаться в мутные воды словесных поединков и интриг, ставя при этом на карту и жизнь, и честь – уж лучше б обойтись без этих испытаний.
Только сейчас выбор невелик.
– В самом деле? И ты расскажешь, кто из лордов и почему отправляет в Уирмет своих лазутчиков?
Одон искренне удивился.
– Да понятно же, что Уирмет и его будущие выходки интересуют всех без исключения – и Совет, и канцлера, и коннетабля. Уж держать-то руку на пульсе они должны. А вы чего ожидали?
– А кто отправил тебя?
– Граф Кельстедский.
– Монфред? У него что же, гвардейцы закончились?
– А зачем использовать гвардейцев, если можно обойтись кем попроще? Гвардейцы сейчас в цене.
– Любопытно. – Атай Небор подошёл, навис над ним. Он чувствовал себя хозяином положения, вполне пришёл в себя после давешнего проигранного поединка воль… А может быть, он даже и не заметил проигрыша. Или самого поединка – такое тоже возможно. – Так что же потребовалось здесь командиру гвардейцев? Ах да, конечно! Безусловно. Ему хочется получить принцессу. Я угадал?
Молодой воин слегка усмехнулся и покачал головой.
– Упаси боже, вы же не думаете, что могли долго обманывать мир, а тем более – имперскую аристократию! Не скажу насчёт остальных лордов, разумеется, но господин Монфред осведомлён о том, что девица, на которой ваш колёсник собирается жениться, не имеет отношения даже к аристократии, что уж говорить об императорской семье.
Атай Небор снова скривился, как от кислого (что ж это у него за гримаса такая?), однако без настоящего озлобления. У него было не особенно-то живое лицо, большую часть ударов судьбы он переживал в глубине глаз, но считал это неправильным и очень старался изображать чувства. Ему казалось, будто он искусно создаёт себе маску и прячет под ней все сомнения и слабости, но в действительности обнажал душу и выдавал себя с головой. Чем усерднее и лучше пытался притворяться, тем сильнее открывался перед чужими взглядами.
Впрочем, пока он был вполне искренен и уверен в незыблемости своего положения и своих логических выкладок.
– И откуда они могут это знать? Разве кто-нибудь отправлял к её высочеству уважаемых вдовушек из коллегии матрон? Кто-нибудь осматривал её обнажённой? Нет, даже её знакомых в Уирмете не было.
– Да зачем нужны такие сложности? Если ты рассчитывал на долгий обман, тебе следовало хотя бы взять на эту роль великосветскую даму, которая умеет себя держать.
– Значит, ты не первый лазутчик в Уирмете, и гвардеец уже кого-то сюда отправлял?
– Этого мне не сообщали, но знаю, что господин Монфред уверен – уирметская девица не имеет ничего общего с принцессой.
– Ему ещё придётся это доказать. А он сумеет?
– Без труда. Если кому что-то и доказывать, то только вашему колёснику. Ну, имею в виду, стараться будешь ты. Ох, сомневаюсь, что без твоей помощи простак-ремесленник решился бы на святотатство.
– Что ты называешь святотатством, а?! Все люди подобны друг другу, и тот, кто трудится, имеет не меньше прав на престол, чем ленивый жирный потомок рыцарей и графов!
– Господь на заре времён разделил людей по сословиям. Ты с самим богом собираешься спорить?
– Когда бог создал людей, они были равны, а потом лживые служители вписали лживые слова в свои книги и заставили всех поверить, что они знают лучше.
– Они и знают лучше, это и есть предназначение их сословия – знать такие вещи.
Бывший чиновник пытался смотреть на воина презрительно, но чужая уверенность, совершенно непобедимая и безусловная, подтачивала его судорожную веру. Куда проще дарить откровения людям, которые жаждут их и ловят каждое слово. Но как осиять ими того, кто даже не принимает тебя всерьёз?
– Истина в том, что управлять должно большинство, так что низшее сословие тут определённо выигрывает – нас больше.
– Если бы такова была истина, то так бы и сложилось от начала времён. Но людьми управляет знать, а знатью – император, чья кровь священна и владеет магией мира. Магия дарована людям волей Господа, но держать её в руках может только представитель правящего семейства, прямой потомок древних. Если бы бог хотел, чтоб миром правила чернь, он доверил бы магическую власть землекопам и говновозам.
– Да даже последний рыцарь выводит свою родословную от древних! – взбеленился Атай Небор. Нагнувшись, он почти уткнулся лицом в Одона, но тот почему-то не спешил пугаться и уступать. Он с едва различимой усмешкой смотрел на Атая, не отводил глаза, и в конце концов опустить взгляд пришлось бывшему чиновнику.
– Говорят, мы все произошли от древних, – ехидно ответил Одон. – Но, похоже, не каждый древний владел магией. Должно быть, и их наш Господь не забыл разделить на сословия. Вот и получается, что император произошёл от рода их правителей, и мировой порядок остался таким, каким его Господь создал собственными руками.
– Ты чёртов мракобес, – прошипел Атай, и Мойгит, его здоровенный подручный, который к этому моменту уже давно освоился в комнате, встал за спинкой стула, положил лапищи Одону на плечи. Он готов был бить или душить пленника по первому жесту Атая, если понадобится, но пленника этот факт как-то слишком мало смущал. – Таких, как ты, мы истребим в первую очередь, когда наш государь взойдёт на престол.
– У вас ничего не получится, пока ваша принцесса – это просто доярка из ближайшего села. На трон взойдёт кое-кто из Совета, а может, и весь Совет скопом, если не договорятся и все переженятся на настоящей принцессе.
У бывшего чиновника сжались кулаки, и он схватил молодого воина за ворот рубашки. Швы затрещали.
– Им ещё придётся доказывать, что их девица подлинная!
– Доказывать придётся тебе. Даже если забыть о вашей доярке – или кто там она – кому, считаешь, скорее поверят?
– Тому, кто представит подлинную принцессу.
– Вот именно. – Одон скорчил рожу, которая должна была обозначать высшую степень ехидства. Его внезапно ошеломила свежая идея, которая показалась ему просто идеальной. Но сыграть нужно было безупречно.
Кажется, этого бывшего чиновника легко будет обмануть. Просто удивительно, как он умудрился оторвать от Империи такой большой кусок, будучи просто болтливым стряпчим без талантов и настоящей силы… Или, может быть, он хитрее, чем кажется, просто вид делает? Надо с ним осторожнее.
– То есть, твой господин уверен, что знает, где находится принцесса, – проговорил Атай Небор, выдав себя с головой. – Так что ж сам-то не приходит забрать её?
– Он знает, конечно.
– Тогда почему она уже не у него?
Воин постарался изобразить озлобление – чтоб собеседник подумал, будто ненароком ударил по больному месту. Так правдоподобнее.
– Допустишь, что не сумел?
– Гвардеец – и вдруг чего-то не сумел? Видано ли! – Бывший стряпчий от души веселился.
– Гвардия не так велика, как регулярная армия любого из лордов, и не может штурмовать замки. – Одон напоказ стиснул зубы.
– Так-так… Значит, граф знает, где прячется её высочество?
– Допустим, знает.
Мойгит аккуратно взял воина в захват и прижал. Боль забилась у пленника в горле, а потом отдалась в висках. Он с трудом дышал, но заставлял себя делать это медленно, размеренно. Самым опасным было попасть в болото паники и позволить себя засосать. С болью можно было справиться, по крайней мере, пока не наступит изнеможение, но нельзя, чтоб враг сообразил, что он – не хозяин положения.
– Кто из лордов? Говори, – рявкнул Атай. Позволил силачу ослабить хватку, нагнулся ниже, и Одон снова почувствовал запах кислого вина из его рта. Мерзко. – Кто из лордов успел наложить на неё руку? Ты что-то слышал, я уверен!
– Я не должен был слышать. Не должен знать.
– Однако слышал, и этого достаточно. У кого она?! Говори! Мойгит!
– Как я скажу, если ты душишь? – поспешно просипел Одон, пока силач только примеривался к нему. Но примеривался с напором.
– Тогда говори, немедленно и всё до мелочи!
– Удивлён, что вы не додумались. Разумеется, её высочество находится у герцога Идгерстеда. Не зря же он теперь возглавляет Совет. Не зря погнал армии в бой.
– Однако он почему-то до сих пор не женился! Или брак был тайным?
– Нет, брака пока не было. Даже герцогу, троюродному племяннику покойного государя, для воцарения требуется сперва себя показать и привлечь сторонников. Сначала он должен одержать победу над главным противником – господином канцлером и его союзниками. Если с ними будет покончено, он сможет сочетаться браком с её высочеством и взять власть в свои руки… В этом ваша ошибка, господа – какой смысл демонстрировать лордам какую-то селянку в тряпках, когда они точно знают, что она самозванка. Поэтому-то на вас обращают так мало внимания.
– Вот, значит, как… Принцесса в руках герцога? Та-ак…
– Именно! И вам уже не дождаться раздора между лордами, не воспользоваться их ссорами между собой. Как только герцог Идгерстед расправится с господином Дамальфером, он женится на её высочестве, и тогда вся знать объединится под его знамёнами, потому что он будет победителем и, безусловно, отцом будущего законного государя. – Одон изобразил насмешку – ему это далось легко. – Так что вы проиграли, господа мятежники. От вас не останется даже памяти. – Он попробовал расхохотаться. Последнее ему не удалось. Прижатое горло болело, и сильно.
Атай Небор смотрел на пленника с ненавистью, но пламя, которое разгоралось в его душе, сияло намного чище, чем какое-то там низкое желание мести или убийства. Ноздри у него раздувались, словно чуяли ветер с поля боя, где войско мятежников одержит победу над соединённой армией Совета и посрамит лордов, а глаза смотрели в ясное и прекрасное будущее, в мир всеобщего равенства и счастья, где Атай будет снисходительно довольствоваться пьедесталом героя и святого пророка, всеобщего спасителя.
– Ты так в этом уверен? Что ж, ты увидишь, как оно будет на деле. Да-да, увидишь собственными глазами, потому что я возьму тебя с собой. Поразмысли, не разумнее ли тебе скорее поменять сторону, потому что в этой войне победу одержим мы. Допускаю, что ты можешь быть нам полезен, поэтому скорее решай, хочешь ли жизни и успеха, или же предпочитаешь мучительную смерть… Проследи, чтоб его заперли, Мойгит, но и накормили. Строгостей в меру. Этот лазутчик нужен мне живым.
Одона оттащили в подвал и заперли, но хотя бы развязали. Он размялся, походил по каморке, в которой, должно быть, раньше хранились окорока и колбасы, и травы в придачу, так что приятный и дразнящий запас пропитал известковую штукатурку, и через несколько минут взаперти у воина разыгрался зверский аппетит. На принесённую кашу он накинулся с наслаждением – запах копчёностей приправил аскетическую еду и сделал её вкуснее.
Он думал и думал о том, как ему обмануть этих олухов. Всё верно, они олухи, но обман должен быть продуманным, иначе и дурак сообразит. Нельзя легко соглашаться на предательство. Нужно держаться и не уступать даже тогда, когда уступка будет явно выгодна. Было бы просто замечательно, если б удалось натравить восставших крестьян и ремесленников на лордов-предателей. Просто замечательно! Но как этого добиться? Нельзя давать такой совет. Скорее следует насмехаться над этой идеей и приговаривать, что уж мятежникам-то точно ничего не светит.
Этот путь он и избрал. Его ещё раз привели к Атаю Небору, и тот расспрашивал о войске Идгерстеда и о противостоящей ему армии верных роялистов, и не захотел удовольствоваться коротким ответом, что Одон знает совсем мало. Он допытывался, даже угрожал, что позовёт Мойгита, и тогда пленнику не поздоровится, долго отказывался верить, что большего от него не узнать, что придётся довольствоваться намёками. Лишь намного позже молодой воин сообразил, что всё случившееся ему на руку. Так и должно быть, чтоб враг вытаскивал из него сведения с большим трудом, иначе не сочтёт их ценными и, разумеется, ими не воспользуется.
А ещё через три дня пленника привели в большой кабинет, обставленный так же безвкусно и претенциозно, как малый. Здесь Одон увидел больше людей и уже через несколько мгновений сообразил, что тут у него есть возможность посмотреть и на других предводителей восстания, в том числе и на пресловутого колёсника Нуно, эту полулегендарную личность. Он представлял его себе то как расплывшегося тупого простолюдина с бессмысленными глазами, то как тощего и мерзкого, коварного и пронырливого, грязного мошенника, который готов ухватиться за любую возможность получить выгоду, но в случае опасности мгновенно спрячется под камень.
Однако обнаружил немолодого, крепкого бородача с подвижным лицом, в котором, пожалуй, чувствовалось не меньше достоинства, чем в воине – и это было высшей оценкой человека в глазах Одона. Нуно сперва только слушал, а когда начал разговор об армии герцога, то единственный из всех сомневался, совладают ли уирметцы с такой серьёзной целью. Все остальные его сторонники были полны огромного энтузиазма. Очень скоро Одон стал всего лишь наблюдателем, его больше никто ни о чём не спрашивал – они просто орали друг другу: «Идём и расшвыряем их всех, уничтожим, смешаем с грязью, как они долгие века мешали нас! Вперёд, за нас все простые люди Империи»!
Одон исподволь разглядывал каждого, а в особенности бывшего колёсника, и тот тоже скоро удостоил пленника своим вниманием. Он смотрел молча и без суровости, без особой вдумчивости, спокойно. Этот человек знал жизнь, хоть и, может быть, однобоко, и при всей простоте его прежнего положения, кажется, был способен на многое. Пожалуй, он действительно был из тех, кто может повести за собой огромные толпы народу, зажечь их огнём, который испепелил прежний порядок жизни Уирмета, перепахал его от края до края. Он – нечто большее, чем имя, за которым спрятался оборотистый и ловкий стряпчий Атай Небор.
А значит, с ним нужно быть очень бдительным. Либо же… Либо просто предоставить событиям течь своим путём. То, что мог, Одон сделал.
Нуно проявлял разумную осторожность, обсуждая ситуацию с товарищами, но, к счастью, на долю пленника той осторожности и внимания к мелочам досталось уже совсем мало. Он говорил, разглядывая своих сотоварищей, а на молодого воина почти и не смотрел.
– Значит, герцог, заполучив принцессу, не решился сразу сочетаться с нею браком, – раздумчиво проговорил он. – А почему бы так?
– Не знаю точно, – ответил Одон, – но, может быть, дожидается её тринадцатилетия, чтоб брак был законным.
– Уверен, так и есть, – вмешался Атай Небор. – А ещё он, конечно, хочет собрать под свои знамёна побольше знати. Тогда чья-нибудь попытка объявить его брак недействительным не возымеет действия. Знать сейчас рвёт власть друг у друга, если будет хоть один повод усомниться в законности брака с принцессой – усомнятся обязательно. Братства они не знают, друг другу глотки перегрызут, дай им только случай.
– Хорошо бы и в самом деле перегрызлись, да поскорее…
– Значит, у нас есть возможность подстеречь герцога, верно, предводитель Нуно?..
– Я боюсь, в Нерсефере будет труднее вести сражения, чем на родной земле, – напомнил бывший колёсник. – К походу нужно будет хорошо подготовиться…
– Мы разбили их в Уирмете, а в Нерсефере разгромим ещё быстрее! – заявил тощий, как хлыст, простолюдин с лицом, исхлёстанным ветрами и непогодой до грубости древесной коры. Вряд ли это моряк. Скорее уж пастух. – Мы ударим в спину армии, которая уже сражалась и ослабла, и расшвыряем их, как городки. Трудно ли!
– Да, Нерсефер только поддержит наше выступление! Можно подумать, тамошнему люду их господа не опостылели.
– Уж точно опостылели…
– А может, и нет смысла бить по Нерсеферу, – вмешался Атай Небор. – Я бы сказал, что умнее атаковать Идгерстед и взять герцогский замок. Уж наверное он не возит девицу с собой. Что принцессе делать в армии? Она безусловно ждёт своей судьбы в полной безопасности герцогской родовой твердыни, в Дар-Адгере.
– А ведь верно!..
– Хорошо бы знать, сколько отрядов герцог оставил в замке, – напомнил Нуно, и все посмотрели на Одона.
Тот, усмехаясь, пожал плечами.
– Я никогда не служил герцогу. Ни дня. Откуда мне знать.
– А кому ты служил?
– Раньше служил лорду Амальферу. Если память мне не изменяет, он в оппозиции к герцогу и его сторонникам.
– А «в оппозиции» – это что такое? – спросил один из мятежников, грузный и крупный, с такой густой бородой, что и лица-то почти не было видно.
– Значит, не сторонник, – пояснил бывший пастух и уставился на Одона с угрозой. – Но если Амальфер – враг Идгерстеда, то ты должен знать всё о вражеском замке! Та́к ведь это устроено у воинов!
Одон едва сдержался, чтоб не расхохотаться с откровенным и вызывающим презрением. Пастух берётся рассуждать о долге воина – один смех!
– Я был только оруженосцем, а потом перешёл на службу к графу Кельстеда. – И дёрнул плечом. – О Кельстеде я тоже пока ничего не знаю. Я недавно на службе.
– Да какая разница, что он знает! Всем известно, сколько бойцов приходится на каждый такой замок! И сколько бы ни было там войск, мы справимся с ними. Уверен даже, что нас поддержат все идгерские крестьяне, и слуги в замке тоже помогут. Откроют нам ворота. О чём тут думать, Нуно!
– О том, что везти из Уирмета провизию будет трудно. Необходима подготовка…
– Было б о чём беспокоиться! – возмутился ещё один мятежник. – Да нам всё необходимое преподнесут прямо в Идгерстеде! Я бы предложил так: две трети армии идут по побережью и пополняют свои ряды всеми, кто захочет к нам присоединиться, а треть пойдёт по морю.
– У нас мало кораблей, и они нужны для того, чтоб подвозить войскам провизию, раз уж мы будем воевать в отдалении от Уирмета…
– Велика ли разница, сколько людей сядет на корабли? Я бы все силы вёл по земле, они скорее впечатлят простой люд других областей и привлекут к нам пополнение.
– А ты что скажешь, воин? – осведомился Атай.
– Я скажу, что вы совершенно ошалели и сами идёте к своей погибели. Ну и поделом.
– Что ж, раз враг так говорит, значит, мы всё делаем правильно! – возгласил заросший волосом мятежник и требовательно подался к Нуно. – Говори – ты же согласен!
– Да, я согласен, – с сомнением вымолвил их предводитель. – Нам, полагаю, следует попытаться. Нам нужны сторонники в других областях, и да – священная императорская кровь не должна находиться в плену у лордов. Раз она дарована народу, то ему и следует оберегать её и ею распоряжаться.
– Надо поскорее освободить девицу, пока лорды не причинили ей вреда. Она должна вступить в брак чистой, иначе будущий государь может оказаться неспособным.
– Её высочество и сама может править, пока о будущем государе ведутся одни только разговоры, – напомнил другой мятежник, тоже щуплый, но такой жилистый, что его руки и шея выглядели уродливыми, будто изломанное непогодой дерево. – Священное право крови, оно выше, чем женская слабость и недомыслие.
– Возможно, она сможет править, но в брак должна вступить чистой, иначе династия прервётся, потому что её сын не будет настоящим… Настоящим государем.
– Династия и так прервалась. Женщина не может передать фамилию.
– Зато кровь она может передать, а это главное. Действительно главное!
– Главное, чтоб отец у ребёнка был правильный, а не один из этих зажравшихся выродков, – исказив лицо негодованием, закричал пастух.
– И чтоб он был зачат в браке, это тоже! – Нуно слегка повысил голос, и остальные тут же затихли, даже взбешённый пастух, даже Атай. Правда, взгляд у него был неласковый, и бросил он его исподлобья. У Одона мелькнуло, что, похоже, у мятежников больше нет единства в верхах. Заметно, насколько бывшего стряпчего не устраивает, что последнее слово по-прежнему за колёсником, а не за ним. – И он будет зачат в достойном браке, мы приложим к этому все усилия.
Нуно поднялся, прошёлся по комнате, и стало заметно, что он прихрамывает. Слегка, но всё же.
– Значит, выступает. – Оглянувшись на Одона, добавил. – Я бы отправил этого воина обратно к его господину с предостережением, чтоб держался подальше от нас и не вступал в спор, если желает сохранить хотя бы жизнь. Но, полагаю, остальные будут против.
– Ни к чему предупреждать врага о наших планах.
– Герцог всё равно узнает о цели нашего похода раньше, чем этот боец доберётся до него. Но спорить я не стану.
– Оставим воина при себе, – предложил Атай. – От него ещё может быть толк.
– Думаешь, он станет помогать?
– Думаю, станет. А куда денется-то? – Пастух, подойдя ближе, уставился на молодого воина рыбьими глазами. – Он скоро увидит, какая сила нас поддерживает. А когда принцесса вступит в брак с достойным человеком из нашего числа, он тем более нам поклонится. Так ли?
– Разумеется, нет, – громко ответил Одон. – И не подумаю.
– Правильно. Зачем тебе думать? Ты же воин. – Мятежники расхохотались, но их смех воина даже не задел. На что обижаться – на глупость представителей низшего сословия? Так они и должны быть глупыми, ум отребью ни к чему. – Просто поклонишься, да и всё. И я хочу это видеть… Прихватим пленника с собой.
– Ага, может, повесим его над воротами Адгера, – громко проворчал волосатый. – Будет красиво!
И Одона увели обратно в бывшую кладовую.
Он опробовал окно – безуспешно. Оценил и дверь – надёжная, не вышибешь. Стены хорошо отштукатурены, ни намёка на изъян, и воину оставалось только метаться в своей клетке и изнемогать от неспособности изменить свою судьбу. И даже соображение, что со своей стороны он сделал всё, что мог, утешало очень плохо. К тому же, время от времени накатывали сомнения, не навредил ли он случайно своей ложью, действительно ли вмешательство восставших поможет верным сторонникам власти императора! А может быть наоборот, мятеж вырвется из-под контроля, и Империя погибнет? Что, если он положил начало краху?
Но эти терзания быстро отпустили его душу. Какой толк от пустых сожалений? Когда за ним пришли, он выбрался из своей тюрьмы, улыбаясь ехидно и свободно, и то, что его окружала охрана пусть и не искусная, но внимательная и способная в случае чего расправиться с ним, не особо-то волновало. Он не делал попыток сбежать, хотя его конь был, конечно, лучше, чем у остальных.
Рано. Сперва надо, чтоб они привыкли его конвоировать и расслабились.
Когда его вывезли из города, а потом вместе с ним поднялись на увитый зеленью холм, Одон увидел вокруг бесконечный военный лагерь, а в стороне – телеги за телегами, и все гружены с верхом. Сопровождавшие его мятежники оглядывались с гордостью, а на малоподвижном лице Мойгита отобразилось даже какое-то подобие восторга. Молодой воин отнёсся к увиденному спокойно – ему уже доводилось любоваться крупными военными силами на марше или на временном отдыхе – но понял, зачем бунтари ему это показывают. Конечно, они уверены, что пленник будет впечатлён зрелищем, и, возможно, воля его будет подорвана.
Что ж, идея неплоха. Тем более, что силы тут собраны значительные. Только это всё-таки в большинстве своём не воины, а бывшие пахари и работники мануфактур. Они тоже могут махать оружием, палить и грабить посёлки – в общем, натворить дел, но против регулярной армии вряд ли устоят. Разбегутся перед железной поступью тяжёлой гвардии, под хорошей конной атакой… Если повезёт, то перед тем успеют потрепать отряды лордов-предателей, дай-то бог!
А мгновение спустя Одон вдруг осознал, что именно его слова, его ложь, его намёки привели в движение всю эту массу вооружённых людей. Именно он двинул их с места, как фигуру в настольной игре наподобие «войны за графство», и чувство своей огромной, пусть и минутной власти опьянило его. Захотелось раскинуть руки, обнимая видимый мир и приветствуя первое в своей жизни действо такого масштаба. Поистине прекрасное ощущение, ничего не скажешь.
Глубоко вздохнув с усмешкой триумфа на устах, Одон пообещал себе, что обязательно станет великим полководцем, или хотя бы крупным офицером, который ещё не раз двинет в бой такие же мощные силы, но уже не фальшивые, мятежные, собранные из кого попало, а настоящие отряды великолепно обученных и экипированных воинов! Когда-нибудь эта иллюзия станет былью, уж он постарается.
А через мгновение, опомнившись, насильно стёр с лица неуместное ликование. Вот сейчас его охрана решит, что он подготовил их армии ловушку, потому и радуется, и вряд ли тогда его и саму его задумку ждёт что-нибудь хорошее.
Он тешил себя надеждой, что сделал это вовремя, когда Мойгит ворчливо и слегка спесиво осведомился у него:
– Ну, что скажешь?
– Собрать тут столько жалкого сброда – ради чего? Чтоб повеселить регулярные войска лордов?
– Можешь и дальше строить из себя самоуверенного подонка, но я-то знаю, что у тебя сейчас зад поджало от испуга. Такой тьмы-тьмущей ты не ожидал!
Одон предпочёл проглотить это наглое предположение – он и сам удивлялся своему коварству. Безусловно, одурачить бандитов, мерзавцев и, по сути, святотатцев – поступок более чем достойный. Да что там, настоящая воинская доблесть!
Он терпеливо позволял везти себя, привязывать на остановках, смотрел и слушал. И ждал. Момент не мог не представиться. Отличие пленника от охраны в том, что у охраны сразу десятки дел – им нужно и о себе позаботиться, и о месте для ночёвки, и об ужине, и о многом другом. А пленнику не о чем больше думать, кроме как о побеге. И тут опыт и знания урождённого воина давали ему дополнительное преимущество.
Одон уже знал, что его не убьют. Хотели бы убить – убили бы раньше. Теперь можно допроситься на две ладони металла в тело, только если будешь неосторожен при побеге, или если не повезёт. Он уже видел пробелы в охране и кое-какие слабости тех, кто присматривал за ним, но медлил, потому что не хотел бежать без своего коня и меча, полученного когда-то из рук отца. Клинок был символом чести его семьи, потерять его – опозорить себя. Это ещё хорошо, что меч носил при себе Мойгит, а то ищи его по всему бивуаку…