Безумная Роща, истории 1-3 Безумная Роща

Андрей Смирнов

БЕЗУМНАЯ РОЩА

Посвящается Константину Ковальчуку

БЕЗУМНАЯ РОЩА

(история первая)

В далекие времена, когда боги сходили на землю, а люди были равны богам, в числе прочих демонов и духов стихий был некто, носивший имя Мъяонель. Некогда он мог присоединиться к пантеону небожителей и стать одним из младших богов, но он пренебрег этой возможностью, ибо не желал быть младшим. Он стал могущественным магом и долго жил в уединении, совершенствуя свое искусство. Подобно многим другим небожителям, отказавшимся от блаженства — тем, кто сходил на землю до него, и тем, кто сходил на землю много позже — следуя Путям Силы, однажды он обнаружил, что Сила его не является целостной. Заклинания, которые он творил, он заимствовал у ветра и пламени, у шума морских волн и безмолвия гор, читал письмена в путях облаков и в знаках, что чертили на небе парящие птицы. Заимствовал — и только, но сам Мъяонель не являлся источником волшбы, не мог сотворить ничего, что прежде не существовало бы в этом мире, на земле, в аду или под небесами, не мог соединить того, что не было соединено, или разъять того, что составляло единое целое. Осознав это, еще тысячу лет он провел, оттачивая свое искусство и продолжая искать в мире стихийных сил дорогу, что привела бы его к тому могуществу, которого он так жаждал. Но он искал — и не находил этой дороги.

Меж тем, наблюдая в своем уединенном жилище за течениями Силы, он мог видеть, что мир сущий не замкнут в числе стихий, принесенных в него изначально. Странные существа и странные силы являлись словно из ниоткуда и находили себе место под лучами солнца или под покровом темноты, или даже под сиянием черного солнца, освещающего пределы Нижних Миров. Небывалое становилось явью, а потом — неотделимой, естественной частью мироздания, и невозможное сплеталось с невозможным. Цветы из пламени, пряжа из морских волн, стеклянная земля и ветра, чьи блестящие крылья жалят, как отточенные клинки... Мир полнился чудесами — а Мъяонель мог лишь пользоваться силой этих чудес, но не творить новые.

И вот, в один из дней, когда он исследовал сущность огня, раскладывая пламя на составляющие — на теплоту и вечно меняющуюся форму, слуги донесли ему, что в его земли забрел какой-то путник — тяжело раненный, нуждающийся в немедленной помощи. Мъяонель приказал принести чужака в свои заклинательные покои, вооружился колдовскими инструментами — ножом для воздуха, чашей для воды, массивной печатью для земли и короткой палочкой для пламени. Вскоре распахнулись двери и четверо самых сильных слуг внесли на своих плечах чужеземца. Оставив его в центре заклинательного круга, они удалились, а Мъяонель, присмотревшись, вздрогнул, ибо узнал его лицо. По своему происхождению пришелец был равен Мъяонелю — один из тех, кто в свое время покинул небеса и поселился на земле. Звали его Рафаг. Хотя он был без сознания и медленно умирал от страшной раны в груди, Мъяонель не испытывал сомнений, что скоро сможет поставить его на ноги и расспросить, что привело собрата в столь печальное положение.

Он отсек ножом боль, затем силой чаши замкнул кровь так, чтобы она больше не изливалась из тела Рафага. Водой из чаши он очистил рану и жезлом вдохнул новое пламя жизни в грудь умирающего. Печатью он закрыл рану, соединив ее края.

Отложив инструменты в сторону, Мъяонель заметил, что его гость пришел в чувство. Так же он понял, что Рафаг узнал его и пытается что-то сказать, но, поскольку он еще был слишком слаб, Мъяонелю пришлось наклониться, чтобы услышать его.

— Это не поможет, — прошептал тот, кто когда-то был бестелесным духом, а теперь умирал, потому что умирала плоть, в которую он был заключен. — Старое волшебство бессильно против пришедших следом за нами... Вот, взгляни сам.

И, покосившись на грудь Рафага, Мъяонель увидел, как медленно, но неуклонно расползаются края раны, являя всю тщету его усилий.

— Кто это сделал? — Спросил Мъяонель.

— Он называет себя Дарующим Имена. Он сумасшедший.

— Из-за чего вы поссорились?

Рафаг горько рассмеялся.

— Не было настоящей причины. Я был слишком горд, а он захотел проучить меня.

— Где я могу найти Дарующего?

— Не ищи его. Твоя магия будет бессильна против него, так же, как и моя. Наше время кончилось. Хозяева небесных сфер отзывают нас обратно.

— Посмотрим, — сказал Мъяонель, ибо верил словам, рожденным в отчаянье, так же мало, как и тем, что произносятся, когда говорящий опьянен радостью.

Однако шли дни, а он так и не смог излечить Рафага. Через семь дней тот, не в силах больше противостоять смерти, покинул свою обескровленную оболочку и ушел из поднебесного мира. Мъяонель отнес на погребальный костер его тело и в тот же день стал собираться в дорогу.

Кроме плаща, который по желанию владельца мог делать его невидимым, невесомым и неуязвимым, и дорожного посоха, который казался всякому магу могущественнейшей вещью, исполненной Силы — но на самом деле таковым не являлся — Мъяонель не взял с собой ничего.

Он долго бродил по дорогам, ведомым только бессмертным, замечая и запоминая перемены, произошедшие с миром. Издалека он видел множество удивительных мест: замок на вершине горы, окруженный силой, в которой соединились пламя и тьма; дворец, поднимавшийся из морской пучины — дворец, состоящий из пены, воды и хрусталя; огромный храм с золотой крышей, парящий над шумным городом. И вот однажды он вступил под сень темного леса и шел по лесу шесть дней, пока не встретил юношу в сверкающих, отполированных доспехах. Заметив его, юноша вынул из ножен меч и преградил дорогу Мъяонелю.

— Остановись! — Промолвил юноша. — Остановись и отвечай мне: ты заплутал в лесу или намеренно идешь к его сердцу, к Башне Без Окон, где обитает Повелитель Оборотней?

— А если и так, то что? — Ответил Мъяонель, подумав: "Какая удача, что этот юнец оказался болтлив! Как бы иначе я узнал, чьи это земли?!"

— Тогда, — воскрикнул воин, занося меч, — мне придется тебя убить!

Но Мъяонель не сдвинулся с места и не поднял посох, чтобы защититься, ибо прочел в глазах юноши, что тот не сможет ударить безоружного. Юноша замешкался, а Мъяонель насмешливо спросил:

— Зачем ты хочешь убить меня? Ведь я не враг тебе. Мы едва знакомы. Или Повелитель Оборотней приказал убивать тебе всех, кто забредет в его земли?

— Вовсе нет, — ответил юноша презрительно, — я не служу ему. Но я иду к Башне Без Окон, чтобы убить Повелителя Оборотней, и не потерплю соперников. А если ты не соперник, а один из его прихвостней, будет лучше уничтожить тебя сейчас, чем потом, когда ты станешь помогать своему господину!

Но Мъяонель беззвучно рассмеялся на эти слова.

— Я не служу Повелителю Оборотней и не являюсь твоим соперником. Мне нет никакого дела до Башни Без Окон. Однако если ты не будешь возражать против моего общества, я готов отправиться с тобой туда и помочь тебе в битве.

— Нет! — Сказал юноша, снова вытянув меч между ними. — Никто не встанет между мной и моей целью. Мне не нужна твоя помощь. И если ты все-таки попытаешься оказать ее, то сначала я убью тебя, а только потом — своего врага!

Мъяонель подивился безрассудству юности, но промолчал. Вместо этого он произнес, ослепительно улыбнувшись:

— Что ж, тогда я пойду с тобой только для того, чтобы стать свидетелем вашей битвы и запечатлеть ее подробности в стихах.

Некоторое время юноша задумчиво смотрел на него, а потом сказал, не убирая оружия:

— Поклянись, что не станешь вмешиваться в наш поединок.

И Мъяонель поклялся.

Дальше они шли вдвоем. Когда приблизилась ночь, они остановились отдохнуть и набраться сил перед встречей с хозяином Башни Без Окон. И тогда Мъяонель спросил юношу, которого звали Кермаль, почему тот так настойчиво отказывается от всякой помощи.

— Я совершаю странствие, — ответил Кермаль, — и если смогу повергнуть Повелителя Оборотней, то получу его силу.

— Вот как? — Изумился Мъяонель. — Его силу так легко получить?

— Не всякому, — ответствовал Кермаль. — Я истребляю чудовищ и от этого становлюсь сильнее.

— Каким образом ты приобрел столь странную способность?

— Я был слабейшим в городской дружине, — начал рассказывать юноша. — Кроме того, я был самым молодым. Мои товарищи смеялись над моей слабостью и неопытностью. И тогда я пошел в пещеру, где жила старая Гветхинг и спросил ее, как обрести Силу. Она пожелала узнать, какой силы я жажду. Я ответил, что хочу стать героем, о которых слагают баллады. Тогда она мне и подсказала этот путь. Правда, я обязан совершать лишь добрые поступки, а со злом бороться везде, где я его встречу, но это оказалось не столь обременительно, как мне представлялось поначалу. Правда, ничего воистину великого я совершить еще не успел. Победа над Повелителем Оборотней станет моим первым настоящим подвигом.

— Но хоть чего-то ты успел добиться? — С усмешкой спросил Мъяонель, окончательно уверяясь, что видит перед собой лишь глупого самодовольного юнца.

Юноша лишь пожал плечами, поднялся и одним ударом кулака свалил огромное столетнее дерево.

— Разве обычный человек способен на такое? — Спросил он, садясь обратно к костру. — А ведь год назад я называл лгунами тех, кто рассказывал о чем-либо подобном.

— Да, я вижу, совет Гветхинг и в самом деле не пропал даром, — произнес Мъяонель, оправляясь от изумления. — Похоже, что ты уже достиг всего, чего хотел.

— Вовсе нет, — пренебрежительно махнул рукой юноша. — Это пустяки. Но, полагаю, что убив Повелителя Оборотней, я получу бессмертие и стану равен небожителям. И вот тогда...

— Постой, — перебил его Мъяонель, — значит, ты идешь в Башню Без Окон только лишь из корысти? Это не очень-то вяжется с обликом благородного героя из баллад. И наверняка среди слушателей баллады отыщутся те, кто назовут это деяние обычным убийством, а не подвигом.

— Не отыщутся, — пренебрежительно отмахнулся юноша. — Ибо Повелитель Оборотней — чудовище. Он совершил достаточно злодеяний и причинил людям немало бед, чтобы его истребление могло считаться поступком героическим, справедливым и благородным. Кроме того, известно, что в Башне Без Окон томится его единственная дочь. Приходя к ней каждое утро, Повелитель Оборотней угрожает растерзать ее, и она вынуждена петь для него, чтобы успокоить его ярость. Тогда он засыпает, и, просыпаясь с новыми силами, под вечер покидает Башню и всю ночь охотится на людей. Так что ты зря пытаешься отыскать изъяны в моем деянии, о стихотворец.

— Я вижу только один изъян, — промолвил Мъяонель. — И заключается он в том, что Повелитель Оборотней может не захотеть становиться твоим первым подвигом. В сравнении с этим изъяном, все прочие — несущественны. Однако давай прекратим разговор и пожелаем друг другу спокойного сна, потому как даже если завтра некоторые наши надежды могут и не оправдаться, скучать нам, как я предвижу, в любом случае не придется. Кроме того, завтра тебе понадобятся все твои силы, о герой.

С этими словами они заснули. Когда первые лучи солнца осветили небесный свод, они были уже в пути. И вот, прежде чем наступила середина утра, увидели они, выйдя из лесной чащи, высокую башню, лишенную окон и дверей. Вокруг башни царила зловещая тишина, и ни одно живое существо не осмеливалось потревожить ее. Отступив под прикрытие леса, странники стали обсуждать, что делать дальше. Оба пришли к мнению, что Повелитель Оборотней уже вернулся в свой дом и теперь спит, а потому лучше всего напасть на него немедленно, пока не приблизилась ночь и хозяин Башни не набрался новых сил. Мъяонель при помощи волшебства проник сквозь каменную стену Башни и провел за собой Кермаля. Они поднялись по длинной лестнице на вершину строения, и Кермаль, шедший впереди, без труда расправлялся с оборотнями, охранявшими эту лестницу. На самой вершине располагалась комната, стены которой были увешаны разнообразными музыкальными инструментами, а на постели, вжавшись в подушки, сидела прекрасная девушка, со страхом смотревшая на пришельцев. Кермаль, первым вошедший в комнату, стремительно огляделся, но нигде не обнаружил следов пребывания чудовища.

— Где твой отец? — Спросил он у девушки, но та не отвечала, и, дрожа, не отводила от Кермаля перепуганного взгляда, ибо рыцарь, приложивший столько сил к ее освобождению, во время битвы с чудовищами с ног до головы вымазался их кровью и теперь сам больше походил на чудовище, чем на человека. Тогда Мъяонель, который благоразумно держался позади воина, выступил из-за его спины и так обратился к девушке:

— Скажите, леди, правда ли, что тот, кого называют Повелителем Оборотней, каждое утро является в эту Башню и угрожает вам смертью?

— Это действительно так, — произнесла девушка. — Правда и то, что Повелитель Оборотней — мой отец. Однако я ненавижу его всем сердцем и с радостью помогу вам, если вы пришли отнять у него жизнь и освободить меня. Но остерегайтесь — он должен явиться сюда с минуты на минуту.

— Тогда пойдемте, леди, поскорее отсюда, — сказал Мъяонель, протягивая ей руку.

Таким же путем, как пришли, они покинули Башню Без Окон. Поскольку лестница была скользкой от крови, Мъяонель подхватил девушку на руки, а Кермаль шел впереди, расчищая лестницу от новых чудовищ, что поднимались из подвалов Башни, почуяв наверху неладное.

Покинув башню, беглецы поначалу заспорили — Кермаль предлагал остаться и встретить чудовище у его логова, но Мъяонель убедил его, что прежде всего следует позаботиться о безопасности Сантрис (так звали девушку).

— Кроме того, — заверил он рыцаря, — Повелитель Оборотней несомненно почует наш след и бросится в погоню, так что тебе еще удастся показать свою доблесть.

Так и случилось. Не успели они отойти от Башни, как послышался громкий рев — чудовище возвращалось к себе домой. Через несколько минут они услышали, как чудовище заревело еще сильнее — не оставалось сомнений, что оно обнаружило исчезновение дочери и трупы охранников. Вскоре позади беглецов раздались тяжелые шаги и треск ломающихся деревьев — Повелитель Оборотней шел по их следу. Тогда Кермаль отстал от Мъяонеля, который по-прежнему нес на руках девушку, и приготовился встретить чудовище. Мъяонель же продолжал углубляться в лес.

— Почему ты не останешься и не поможешь своему другу? — Спросила его Сантрис.

— Тому есть три причины, — ответил Мъяонель. — Во-первых, я дал ему слово, что не стану вмешиваться, во-вторых, он лучше подготовлен к этой встрече, чем я, а в-третьих, Кермаль постарается убить меня, если я все-таки нарушу слово и вмешаюсь. Есть и четвертая причина: кто-то же должен вытащить тебя из этого леса прежде, чем предаться заботам о собственной славе.

И Мъяонель продолжал мчаться по лесу, прижимая к себе девушку. Свойства его плаща были таковы, что заставляли деревья и колючие кусты расступаться перед ним, а вместе с тем, поскольку плащ отнимал у Мъяонеля большую часть его веса, он, не уставая, не столько бежал, сколько летел по воздуху, едва касаясь земли.

Но вернемся к Кермалю. На берегу ручья Кермаль встретил своего врага, укрепившись сердцем, обнажив меч и приготовившись к долгому бою. Сначала Повелитель Оборотней явился к нему в виде льва, но Кермаль без труда одолел его. Затем Повелитель Оборотней принял облик быка, но Кермаль свалил его одним ударом. После этого Повелитель Оборотней явился в своем самом ужасающем обличье — в виде многоголового дракона — но витязь не отступил и тогда. Щитом он закрылся от пламени и яда, а мечом отрубил дракону все головы. Поняв, что силой противника одолеть невозможно, Повелитель Оборотней превратился в рой сонных бабочек и обрушился со всех сторон на Кермаля. И хотя рыцарь, подозревая, что тут кроется какая-то хитрость, завертел мечом с такой скоростью, что тут же превратил крылья бабочек в ворох мельчайших лоскутков, пыльца, упавшая с их крыльев, накрыла его душным облаком. Кермаль, не в силах бороться со сном, упал у ручья и заснул, а Повелитель Оборотней, торжествуя победу, превратился в шакала и перегрыз ему горло. Расправившись с Кермалем, он снова бросился в погоню за беглецами, приняв свой обычный облик — тысячеголового великана.

Заслышав, что великан настигает их, беглецы поняли, что Кермаль проиграл схватку. Тогда Сантрис заплакала, умоляя Мъяонеля отпустить ее и таким образом избежать неминуемой гибели — ибо оставалась надежда, что когда отец получит ее обратно, он не станет преследовать второго похитителя. Но Мъяонель только рассмеялся в ответ на ее слова. Он бросил поперек их следа свой посох.

— Полагаю, эта могущественнейшая вещь надолго займет его внимание, а мы тем временем сумеем улизнуть, — сказал он, все еще смеясь. Далее он остановился и завязал нижние кончики своего плаща — так же, как доселе были завязаны только верхние. В эту минуту вес его и Сантрис (плащ был достаточно широк, чтобы укрыть двоих) исчез совершенно, и, подобно мыльному пузырю, они поднялись в небо и понеслись прочь, гонимые западным ветром.

И впрямь, уловка удалась. В течении дня и следующей ночи никто не тревожил их, и тогда стало ясно, что они оторвались от своего преследователя. В последующие дни они иногда двигались по земле, а иногда летели, стремясь поскорее выбраться за пределы леса. Ночью Мъяонель раскидывал плащ, как полог, и в безопасности они проводили время до утра. В одну из ночей Сантрис пришла к своему спасителю и предалась с ним любви, и Мъяонель нашел ее нежной и страстной, девственной и развращенной, скромной и ненасытной. Порок сочетался в ней с целомудрием, робость — с гордостью. Прежде Мъяонель не встречал подобных ей. Он же был для нее первым мужчиной.

Мъяонель расспросил Сантрис о ее отце и узнал, что раньше хозяин Башни Без Окон был совсем другим. Сантрис уверяла, что некогда Повелитель Оборотней был обычным волшебником — могущественным, мудрым и нежно любившим свою жену и ее семерых детей. Однако поиски подлинной Силы (при этих словах Мъяонель насторожился и стал слушать вдвое внимательнее) увели его далеко от человеческой природы, и однажды он потерял власть над происходившими в нем изменениями. Его разум стал подобен разуму дикого зверя. В сердце его слились ярость льва и холодная алчность дракона, коварство шакала и бешенство медведя, пробужденного от зимней спячки. И вот, явившись в одну из ночей в Башню Без Окон, он разорвал мать Сантрис, и выставил волшебную стражу, чтобы дети его не смогли сбежать. На следующее утро он убил своего старшего сына, а еще через день — дочь. Так продолжалось до тех пор, пока в живых не осталась одна Сантрис. И вот, наступило утро, когда он явился за ней. От отчаянья она взяла в руки лютню и запела, призывая отца опомниться. И тогда Повелитель Оборотней застыл на месте и растерял свою ярость. Затем он опустился на ковер и заснул. Вечером он поднялся и ушел, а утром, пресытившись крови путешественников, появился снова, и снова песня Сантрис успокоила его. И так продолжалось три года — до тех пор, пока Кермаль и Мъяонель не проникли в башню и не освободили девушку.

Вскоре они выбрались из леса. Мъяонель, считая своим долгом показать Сантрис людские поселения, отвел ее в один из красивейших городов, из тех, что были ему известны — в Инор Таклед, дворцы и стены которого возвели еще исполины-фольсхантены. Сантрис поражалась открывающемуся великолепию, а Мъяонель улыбался, наблюдая ее изумление. Ведь он, бывший одного рода с небожителями, помнил еще те времена, когда на месте Инор Такледа громоздились голые прибрежные скалы.

Некоторое время они жили в Инор Такледе — до тех пор, пока до них не дошли слухи, что один из Обладающих Силой приближается к этим местам, собираясь поработить сей город и подчинить его законам своей магии. Услышав об этом, Мъяонель стал поспешно собираться в дорогу, чтобы покинуть город до его прихода, а Сантрис спросила о причине его спешки.

— Но разве, — промолвила Сантрис, когда он объяснил ей причину, — ты не можешь воспользоваться собственной магией, чтобы противостоять ему? Ведь твой плащ делает тебя неуязвимым — чего же ты боишься?

— Мой плащ заколдован от действия всех известных мне стихий, — ответил Мъяонель. — Однако Обладающие Силой несут в себе стихии, которых не существовало прежде. Моя магия бессильна против них, а их магия поразит меня без труда.

Однако Сантрис не придала никакого значения его словам.

— Что ж, — сказала она, невесело усмехнувшись, — мне жаль, что я полюбила труса.

И тогда лицо Мъяонеля стало чернее ночи, и, забыв о сборах, он удалился, ибо ни один мужчина, даже бывший когда-то небожителем, не может остаться равнодушным к подобным словам.

Он подробно расспросил местных жителей о том, какой Силой обладает тот, кто приближается к городу. И он узнал, что пришельца называют Повелителем Дорог, и власть его велика, поскольку любой путь он может замкнуть в кольцо, любое оружие может обернуть против нападающего, и в любую часть мира — на дно океана, на поле битвы или в сердце огненной пустыни — он может отправить того, кто осмелится встать на его пути. Так же он может ходить по пламени, не обжигаясь, по воде и по воздуху, как по земле. Более того, он может подарить или отнять удачу, изменить ход событий, определить время тех или иных событий, отдалить или приблизить день смерти — ибо, до определенной степени, властен он и над дорогами судеб смертных людей. В Инор Такледе его прихода ждали с ужасом. Поговаривали, что в городах и селах, где он останавливался прежде, перемещаться обычным способом становилось невозможно. Дороги переставали быть прямыми и ровными — они только казались таковыми, а на деле же, сделав лишь шаг вперед, можно было оказаться на сто шагов позади. Или в небе. Или под землей. Или внутри горящего камина. Или в собачьей конуре. Или в чужом доме. Или на пороге собственного дома.

Некоторые из обитателей тех городов сошли с ума, некоторые умерли от голода, а немногим удалось вырваться — они-то и рассказали жителям Инор Такледа о том, что их ждет, когда Повелитель Дорог доберется до них. Бежать бесполезно, говорили они. Всякого, кого пожелает, Повелитель Дорог без труда возвратит к порогу его собственного дома.

Узнав таким образом о своем враге все, что было можно, Мъяонель выяснил так же, каким богам молятся нынче в Инор Такледе. Ответ его вполне удовлетворил. Не мешкая больше не минуты, он принял обличье седого старца и вышел за городские ворота. Поскольку, встав на широкий тракт, ведущий из города, он громко объявил о том, что стремится к встрече с Повелителем Дорог, нет ничего удивительного в том, что через некоторое время дорога превратилась в тропу, а тропа привела Мъяонеля к морскому побережью, где на камне сидел юноша, глаза которого походили на клубок извивающихся змей. Юноша с насмешкой смотрел на приближавшегося к нему волшебника.

— Что тебе от меня нужно, бессмертный? — Спросил он, когда Мъяонель подошел достаточно близко. — Говори побыстрее. Я тороплюсь — большой город ждет меня. Ведь не исключено, что если мне понравятся дворцы фольсхантенов, я сделаю Инор Таклед столицей своего царства.

— Не сомневаюсь в этом, о могущественный, — сказал Мъяонель, почтительно поклонившись. — Меня, неумелого старого чародея, привело к тебе желание узнать ответы на два вопроса, которые мучают меня с тех пор, как я услышал о твоей удивительной силе. Позволишь ли ты задать их?

— Ладно, говори, — пренебрежительно бросил юноша, которому польстило преклонение старого мага.

— Вот первый из них: ходят слухи, что не только обычными путями владеешь ты, но и дорогами судеб смертных. Так ли это? И если так, то не простирается ли твоя власть и на бессмертных? И если так, то не равняется или даже не превосходит ли твоя сила могущество богов, ибо никто из них, насколько мне известно, не обладает подобной властью и не властвует над судьбой?

И, задав этот вопрос, Мъяонель увидел, что юноша поморщился, будто услышав нечто для себя неприятное.

— Нет, — сказал юноша. — Пока нет. Впрочем, сила моя день ото дня растет, и не далек тот час, когда и судьбы богов станут подвластны мне.

Мъяонель тихо порадовался такому ответу, поскольку, обладай юноша властью над судьбами бессмертных уже сейчас — то есть властью и над своей судьбой и над судьбой Мъяонеля — вся затея, которую он задумал, становилась бессмысленной.

— О могущественный, — вновь обратился к юноше Мъяонель. — Великая честь для меня беседовать с тем, кто со временем займет престол Судьи Богов. Может быть, смешным тебе покажется мой следующий вопрос — что ж, смейся, только не сочти оскорблением глупые слова старика! Дозволяешь ли ты мне говорить?

— Говори, — произнес Обладающий Силой, горделиво, как индюк, раздувшийся от лести Мъяонеля.

— Владеешь ли ты целиком магией путей и направлений? Или то, Повелителем чего величают тебя люди, на самом деле не является твоей собственностью? Правда ли то, что тебе принадлежат все пути мира, или это хитрый обман, имеющий лишь видимость правды?!

— Что?! — Закричал юноша, вскакивая с камня. — Ты сомневаешься в моей Силе? Может быть, ты хочешь, старик, чтобы я переместил тебя в жерло вулкана и замкнул все пути из него? Сейчас я так и сделаю, и посмотрим, чего будет стоит твое бессмертие, если всю оставшуюся вечность тебе предстоит провести в раскаленной лаве!..

— Погоди, о великий! — Воскликнул Мъяонель, молитвенно складывая перед собой руки. — Прошу, пощади!.. Или покарай меня, как тебе будет угодно, но прежде ответь на мой вопрос! Неужели я прав, и сказанное мною — истина? Опровергни это, о сильнейший из магов!

— И как же мне опровергнуть эту ложь? — Надменно спросил Повелитель Дорог. — Ну, говори же, старик! Теперь тебе нечего бояться — участь твоя не станет хуже, ибо она и без того незавидна.

— Я знаю путь, по которому не осмелишься пойти даже ты, Повелитель Путей.

— Что же это за путь? В райские кущи? Я был там. В ад? Я не нашел там ничего интересного.

— Вовсе нет, хотя дорога, о которой я говорю, может привести и туда. Хотя бы один раз по ней, рано или поздно, пройдет каждый живущий.

— О чем ты говоришь?

— Я покажу тебе.

И, поскольку юноша снисходительно кивнул, Мъяонель приготовил все, потребное для ритуала. Он начертил на песке пентаграмму, и украсил ее углы человеческими черепами. Затем он, повернувшись на восток, север, юг и запад, обратился к надлежащим силам. Далее, пригласив юношу в центр звезды, Мъяонель неожиданно ударил его ножом. Но Повелитель Дорог рассмеялся, а Мъяонель почувствовал, как кровь вытекает из его собственного тела в том же самом месте.

— Глупец, — сказал юноша, оттолкнув колдуна. — Так это была лишь уловка? Ты дорого заплатишь за свою глупость и вероломство.

— Нет, господин! — Воскликнул Мъяонель. — Это была не уловка. Я творю магию, как умею. Может быть, мое колдовство кажется тебе слишком грубым, но у меня нет другого. Я не сомневался в том, что мой нож не причинит тебе вреда, я лишь желал получить ответ на свой вопрос. И я его получил, — добавил он поспешно, видя, как юноша поднимает руку для удара, — ты не владеешь целиком тем, что осмеливаешься называть своей Силой!

— Что ты мелешь, безумный старик? — Презрительно процедил юноша.

— Дорога Смерти! — Крикнул Мъяонель. — Дорога, по которой движутся мертвые! Ты не осмеливаешься вступить на этот путь, ибо он не подвластен тебе и ты знаешь, что не сможешь вернуться.

— Глупец! — Повторил юноша. — Я уже был в Царстве Мертвых. Это скучное место.

— Докажи! — Не уступил Мъяонель. — Я знаю, что в одной из счетных книг Бога Мертвых должна быть сделана запись о некоем Мальрибиусе из Эрнами. Покажи мне эту книгу — и я поверю тебе.

— Хорошо, — сказал Повелитель Дорог. — Ты увидишь эту книгу. Но пока я буду отсутствовать, готовься: как только я вернусь из книгохранилища Бога Мертвых, я отправлю тебя в преудивительнейшее странствие по Дорогам Боли, ибо ты, старик, разозлил меня необычайно.

И вот, юноша прикоснулся к одному из черепов и открыл путь в Царство Мертвых. Так он и ушел по этой дороге — надменно улыбаясь, исполненный презрения к никчемной магии Мъяонеля.

Как только он исчез, Мъяонель наскоро исцелил свою рану, и, превратившись в птицу, помчался обратно в город. Перед воротами мрачного серого храма он вновь принял человеческий облик, и, стремительно взбежав по ступеням, миновал длинный полутемный зал, уставленный статуэтками и корзинами, в которые прихожане бросали таблички с именами умерших, и приблизился к алтарю. Там он обратился к Богу Мертвых, которому принадлежал этот храм, с просьбой об аудиенции, и просьба его была услышана. Храм объяло серое марево, подул холодный ветер, отовсюду послышались стоны и причитания, и Мъяонель, поднявшись словно по стеклянной лестнице над алтарем, шагнул в двери Нижнего Мира.

Он очутился в просторном помещении, вдоль стен которого высились колонны столь огромные, что вершины их не были видны, теряясь во мраке где-то высоко под потолком. Пламя в факелах, вставленных в металлические скобы, было прозрачно-серого цвета и казалось сделанным из стекла — это пламя ничего не освещало. Однако и темнота не властвовала здесь: тусклый свет, источник которого нельзя было определить, равномерно разливался по залу. В дальнем конце зала высился трон, на котором восседала величественная неподвижная фигура, словно вырезанная из камня. Это был Бог Мертвых. Мъяонель, не медля, но и не высказывая спешки, направился к нему, а неживые стражи, окружившие пришельца сразу же после его появления, сопровождали Мъяонеля на всем пути к трону.

— Что привело тебя в мой дворец, неборожденный? — С усмешкой спросил Бог Мертвых. — Тебе надоела земля? Ты решил вступить в мою свиту?

— Нет, Владыка, — сказал Мъяонель, коротко поклонившись, — полагаю, что я еще не готов к этому. Я пришел предупредить тебя. Пока ты справедливо вершишь свой суд, по твоему дворцу бродят воры и берут все, что им приглянется. Вот, например, один из них сейчас находится в помещении, где хранятся записи о судьбах умерших. Очевидно, он ищет себе какой-нибудь сувенир на память. Стоит только представить, в какой беспорядок приведет он твои книги и свитки...

— Вор?! — Грозно переспросил Бог Мертвых. — Ну, что ж, посмотрим!

И, покинув трон, он отправился в книгохранилище. Мъяонель, пряча улыбку, шел за ним следом. Он не сомневался, что Повелитель Дорог до сих пор копается в старых пыльных фолиантах, ибо Мальрибиус из Эрнами никогда не жил на свете, да и сам городок был разрушен завоевателями много столетий назад.

Обнаружив чужака, Бог Мертвых сковал его своей властью, ибо в Царстве Теней все было подвластно ему. Увидев, что юноша обладает немалой магией, Бог Мертвых приблизил его лицо к своему и приник к губам Повелителя Дорог. Вместе со своим дыханием он влил в пленника и толику своей магии, подчинив принесенную юношей Силу себе и сделав таким образом из вора покорного слугу. Также он дал юноше новое имя — Кирульт, Проводник Мертвых. Кирульт скрежетал зубами, наблюдая, как Мъяонель покидает дворец Бога Мертвых, но не осмеливался напасть на него в присутствии своего господина. Скорой его мести Мъяонель не опасался, так как был уверен, что у Владыки Царства Мертвых найдется для нового слуги немало работы.

Вернувшись в Инор Таклед, Мъяонель объявил, что опасность миновала. В городе его приняли как героя. Царь, правивший в Инор Такледе, пригласил волшебника и его возлюбленную в свой дворец. Там в честь Мъяонеля был устроен пир, а Сантрис смотрела на своего любимого с немым восхищением. На вопросы, как ему удалось одолеть Повелителя Дорог, Мъяонель отвечал только: "Ничего сложного: он был глуп. Нетрудно было отправить его в Царство Мертвых." Нельзя сказать, что его ответы в чем-то противоречили истине, однако все, кто слышали их, полагали, что Мъяонель одолел Повелителя Дорог в смертельном колдовском поединке. А Мъяонель молчал, не желая разочаровывать людей, считавших его героем.

И был пир. Вино лилось рекой, изысканные кушанья, подаваемые поварами, источали столь восхитительные ароматы, что могли бы пробудить алчность даже у аскета, а пляски обнаженных темнокожих рабынь завораживали взгляд и отнимали разум. Мъяонель провел время в беседе с колдунами и вельможами Инор Такледа, а когда наступила ночь, удалился с Сантрис в отведенные им во дворце покои. Там он подбросил в воздух свой плащ, и, как куполом, закрыл им всю комнату. Так Мъяонель делал каждую ночь с тех пор, как бежал с Сантрис из Башни Без Окон, чтобы защититься от чар ее отца, ибо ночью Повелитель Оборотней был особенно силен. Однако во время пира он не заметил, что маленькая мышь прогрызла дыру в его плаще. Предавшись любви и насладившись друг другом, Мъяонель и Сантрис уснули. Вскоре в окно влетела сонная бабочка. Бабочка покружила над лицом Мъяонеля, а затем опустилась на пол, где превратилась сначала в мышь, потом в кошку, потом в лису, потом в леопарда, а потом обрела человеческие черты. В эту минуту Сантрис проснулась и с ужасом узнала своего отца. Она принялась трясти Мъяонеля, но тот не просыпался, а Повелитель Оборотней приблизился к кровати, угрожая смертью обоим любовникам. Ногти на руках у него вытянулись, грудь раздалась вширь и вперед, голова приобрела медвежьи очертания.

— Перестань, — прорычал он дочери, — своего дружка ты все равно не разбудишь. Я разорву его у тебя на глазах, а потом убью и тебя тоже — что, впрочем, давно следовало сделать.

И тогда Сантрис запела, а Повелитель Оборотней остановился. Надрывая голос, глотая слезы, Сантрис продолжала петь — в то время как в душе Повелителя Оборотней злоба зверя боролась с разумом человека. И тогда он подхватил свою дочь на руки, выпрыгнул в окно, поднялся в небо и улетел на запад. Мъяонеля он не тронул.

Когда утром действие пыльцы сонной бабочки подошло к концу, вчерашний герой, проснувшись, увидел, что его возлюбленная похищена. Обнаружив дыру в колдовском пологе, он узнал, как было осуществлено похищение, а увидев на полу следы когтей — догадался, кем. Не мешкая, он собрал вещи, свернул свой волшебный плащ и попрощался с хозяевами дворца. Его уговаривали остаться, но он, поблагодарив, отказался. Еще он расспросил придворных о том, как добраться до пещеры прорицательницы Гветхинг. Ему подробно описали дорогу, ибо многие из вельмож Инор Такледа посещали Гветхинг и задавали ей свои вопросы.

И вот, спустя некоторое время, Мъяонель добрался до пещеры прорицательницы. Войдя внутрь, он встретил облезлую собаку и огромную старую крысу, кормившихся из одной кормушки. И когда он вошел, собака оторвалась от еды и зарычала на него. Из пасти у нее вырвалось пламя, а глаза плакали ледяными слезами.

— Я не желаю тебе зла, — миролюбиво сказал Мъяонель. — Я тебя не трону. Я пришел к твоей хозяйке.

— Проходите, проходите, милорд! — Тотчас закричала крыса. — Не обращайте внимания на Тирка. Он вас не укусит. Проходите, милорд, не бойтесь!

И Мъяонель, за долгую жизнь привыкший к разного рода чудесам, спокойно прошел мимо говорящей крысы и демонической собаки, по достоинству оценив чувство юмора старой Гветхинг.

В следующей пещере он увидел Гветхинг. Прорицательница была стара и уродлива, и выглядела как бездомная плешивая нищенка. Все же Мъяонель с почтением поклонился ей и поздоровался, обращаясь словно к знатной леди.

— Лесть, — улыбнулась в ответ прорицательница. — Сколько я слышала на своем веку лести — и что я молода, и красива, и обворожительна, и добра — а все равно на сердце делается теплее, когда какой-нибудь молодой врун вроде тебя приходит и плетет свои враки. Ну, говори, зачем пожаловал?

— Госпожа, — промолвил Мъяонель, — слава о твоей мудрости гремит во всех землях. Я пришел просить совета.

— Совета... — Потянула провидица. — Я должна предупредить тебя, небожитель: цена моих советов всегда выше, чем польза, которую извлекают из них.

— Что ты имеешь в виду, мудрая женщина?

— Что имею — то все мое, неборожденный. О чем бы ты не спросил меня — я все равно не скажу тебе ничего нового, а раз так, то чем бы ты не заплатил мне и чем бы не стал расплачиваться потом, это все равно ведь будет больше, чем ничего, не так ли?

— Темны твои слова, мудрая Гветхинг. Скажи лучше прямо, какую цену ты потребуешь за свой совет?

— Обычно я не требую высокой цены, но раз уж ты так добр, Мъяонель — отдай мне свой плащ, который делает всякого, кто носит его, невидимым, невесомым и неуязвимым — ибо мне надоело отвечать на глупые вопросы, которые задают мне безмозглые люди и ленивые небожители, и я желаю скрыться от них.

И Мъяонель без споров снял с плеч свой волшебный плащ, и свернув его, положил на камень. Однако, складывая плащ, он незаметно зажал одну из разорванных нитей между большим и указательным пальцем.

— Как мне обрести собственную Силу? — Спросил он затем.

— Будто ты сам этого не знаешь, — насмешливо оборонила ведьма, жадно пожирая глазами подарок.

— Кермалю, истребителю чудовищ, ты дала такой же ответ?

— Глупому мальчишке Кермалю я дала такой ответ, который он смог понять.

— Неужели я хуже его, раз ты мне не даешь даже такого?

— Нет, Мъяонель, не хуже и не лучше. Мне казалось, что ты умнее.

— Отвечай, — гневно процедил волшебник. — Перестань оскорблять меня и отвечай понятно — или не получишь плаща.

— Что же ты хочешь узнать? — Горько вздохнула старая пророчица.

— Как обрести Силу? Как принести в мир новое волшебство? Как научиться творить невозможное?

— Сотворить невозможное.

— Говори! — Приказал Мъяонель, едва сдерживая ярость.

— Что же мне еще сказать, если ты не хочешь слушать? Как я могу научить тебя твоей Силе? Ты должен сам найти к ней дорогу. Только тогда она станет по-настоящему твоей. Ты освоил многие известные пути волшебства, Мъяонель, но к магии, которую ты жаждешь обрести, известных путей не существует. Многие гибнут на этом пути — как Кермаль; многие теряют Силу — как Повелитель Дорог, которого ты так ловко обманул; а многие, обретя Силу, теряют разум — вспомни Повелителя Оборотней! Прислушайся к волшебству, которое готово родиться в тебе, Мъяонель — и ты поймешь, что тебе следует делать. Лишь одно я скажу тебе — нельзя обрести что-то, не потеряв ничего, поэтому подумай еще раз, стоит ли тебе и дальше стремиться к могуществу.

И вдруг Мъяонелю показалось, что он и в самом деле что-то понял — или вот-вот поймет. Гнев покинул его, он низко поклонился Гветхинг и вышел из пещеры. Переступая порог, он едва не наткнулся на крысу и собаку, и понял, что они подслушивали разговор. Собака зарычала, капая на пол пещеры огненной слюной, а крыса, низко поклонившись, закричала:

— Сразу видно, милорд, что вы — воспитанный и терпеливый человек. Некоторых — вы не поверите! — силой приходится от нее оттаскивать. Ее б задушили давно, сердешную, если бы не мы с Тирком. Но, проходите, милорд, проходите. Чую я, что сюда еще один посетитель идет.

— Пускай идет, — пожал плечами Мъяонель. — Ваша хозяйка собирается на покой и больше не станет принимать посетителей.

— И я говорю: пускай идет! — Пробормотала крыса. — Потому что все равно это вы, милорд, и нечего вам во второй раз...

Но Мъяонель уже вышел из пещеры и не слышал последних слов крысы. И еще семь лет он бродил по свету, беседуя с различными мудрецами, отыскивая древние свитки, и разговаривая с демонами, занимавшими тела маленьких детей, когда души детей уходили во время сна и забывали вернуться обратно. И узнал Мъяонель, что мир стал совсем иным, чем во времена его молодости, и то, что прежде казалось незыблемым и неоспоримым, ныне превращалось в легенду и небыль, а то, чего никогда не могло случиться, случалось и прочно занимало свое место в новом миропорядке. Откуда бралось это новое? Очевидно, оно приходило извне. И тогда Мъяонель решил отправиться к пределам реального мира. Однако ему было известно только одно место, где реальное соприкасалось с нереальным, где размывались границы между ними, где таилась тайна и куда вел страх, место, где нельзя было найти ни смысла, ни бытия, но которое служило источником как первого, так и второго. Это было Царство Безумия, Земля Бреда и Хаоса. Туда он и отправился.

Его путь был долог, однако, одолев все препятствия, он достиг неописуемого Царства Безумия, где небо плевалось горами из огня и кустами роз, а зеркальная земля пенилась и расходилась кругами при каждом шаге. Он достиг области, где облака состояли из миллионов глаз, и миновал поле, где сражались между собой кисти рук, передвигавшиеся на пальцах, как на маленьких ножках. Тут он заметил, что идет по дороге, выложенной из свитков и глиняных табличек с непонятными надписями, и счел это неблагоприятным предзнаменованием. На обочине громоздились добродушные механизмы, зазывавшие Мъяонеля сойти с пути и завернуть к ним, но он не поддался на искушение. Оставив за спиной механизмы и миновав холмы, где умирают забытые сновидения, он достиг меняющейся долины. Рассказывать о долине особенно нечего, так как каждый новый миг она превращалась во что-то новое, но глаз не успевал увидеть во что именно, поскольку долина уже менялась вновь. Там Мъяонель вынул из своей груди тускло сияющее сердце и посадил его в прозрачную, как море, землю безумия. И стал ждать.

Через некоторое время небо над ним потемнело, а между землей и небом появилось дерево — призрачное, словно свитое из теней и снов, тьмы и древесной гнили — червоточина без внешней оболочки, паутина и плесень, рана, сочащаяся сукровицей. И Мъяонель подумал, что следует рассмеяться, потому что он наконец причастился к могуществу, которого так долго ждал, но смех умер у него на устах. И тогда он проснулся.

Он проснулся и увидел, что стоит перед пещерой Гветхинг — семь лет назад, перед тем как зайти в нее. Только волшебного плаща не было на его плечах и сердце больше не стучало в его груди. А вместо сердца Мъяонель ощутил в себе силу выполнить то, что, как ему казалось, выполнить следовало. И он вернулся в темный лес, где стояла Башня Без Окон, и без страха и волнения подошел к ее стенам. И тогда он впервые применил приобретенное в Земле Безумия волшебство. Может быть, он приблизил стены Башни к призрачному миру, а может быть — превратился в призрака сам, но он с легкостью преодолел все заслоны, которые выставил на его пути Повелитель Оборотней, находившийся в это время в Башне и увидевший, что возлюбленный его дочери пожаловал снова. И Мъяонель поднялся по лестнице, заполненной чудовищами и дикими зверями, однако там, где проходил он, суть оборотней менялась. И казалось, что безумие и тьма шествуют за его спиной, изменяя бешенных животных в нечто, куда более отвратительное. Поднимались за его спиной мертвые волки, плоть которых точили трупные черви, и соединялись в единое целое львы и скорпионы, и твари, подобные призрачным псам, безмолвно мчались впереди Мъяонеля. Сила боролась с Силой, но Мъяонель побеждал, отвоевывая ступеньку за ступенькой, и, вместе с его продвижением изменялась сама Башня Без Окон — стены ее чернели, слоились, как будто состояли из обсидиана; и трещины в стенах сочились сукровицей, словно это был не камень, а живая плоть; и безголовые птицы кружились над башней; а из земли тянулись первые слабые ростки, сотканные из призрачных теней и тончайшей паутины.

Миновав лестницу, Мъяонель вступил в спальню Сантрис. Там, раскинувшись по всему ковру, лежал тысячеголовый Повелитель Оборотней. И сотни голосов — лай и рев, рычание и хриплое карканье, вой и тонкий комариный писк — наполнили комнату, когда древнее чудовище поднялось, чтобы встретить врага. И когда Мъяонель перешагнул порог, великан обрушился на него всей своей мощью. Клыки и когти диких зверей разорвали Мъяонеля в клочья, а тяжелые, как колонны, ноги втоптали пришельца в ковер. И Повелитель Оборотней уже торжествовал победу, когда увидел, как по лапам его, которыми он рвал Мъяонеля, расползаются трупные пятна. Жгло ступни ног, которыми он вдавил Мъяонеля в пол, и кровоточили десны, коснувшиеся плоти пришельца. И вот, прошло еще немного времени, и Сантрис, в ужасе вжавшаяся в угол комнаты, увидела, что плоть Повелителя Оборотней, как черная жижа, сминается и движется вниз, и подобно дорогому плащу растекается по полу — а в центре жижи, из гниющей плоти великана, поднимается Мъяонель. Мъяонель выпил суть своего врага одним глотком — словно умирающий от жажды, осушающий протянутый кубок, не разбирая, что там — вода или вино. И еще увидела Сантрис: когда Мъяонель поднялся, все внешние отвратительные атрибуты его колдовства исчезли, и плащ на его плечах стал просто плащом, а камзол, влажным блеском напоминавший брюшко ящерицы или змеи — обыкновенным камзолом. Исчезли и волки с вывалившимися глазами, и змеи с человеческими лицами и острыми коготками. Лишь беззвучно, как мираж, дрожал за спиной Мъяонеля призрачный лес, деревья в котором шевелились, словно живые.

И, забывая весь виденный ужас, Сантрис бросилась к любимому, обняла и зарылась лицом в его камзол. Мъяонель прикоснулся к ней — но холодно было его объятие, как будто это было объятие статуи.

— Мъяонель... — Прошептала, немея от счастья, девушка. — Ты пришел... Я думала, ты никогда не придешь...

И снова ей почудилось, что она обнимает статую.

— Я должен радоваться? — Спросил с высоты холодный голос. Казалось, Мъяонель обращается не к ней, а разговаривает сам с собой.

— Ты не рад? — Удивилась она, подняв лицо от его груди и потянувшись к губам любимого. Он не отстранился, но и не ответил на поцелуй.

— Не знаю, зачем я пришел, — сказал Мъяонель через минуту и вечность отчужденности. — Не знаю, почему прежде мне казалось, что следует поступить именно так, а не иначе. Однако теперь я вижу, что в этом не было никакого смысла.

— Ты меня больше не любишь?

Он не помнил, как это было раньше, когда у него билось сердце. Он даже не понимал, чего лишился, однако логика подсказывала ему, что за вопросом Сантрис таится какой-то очень важный смысл. Поэтому, подумав, он коротко ответил:

— Нет.

— Я тебя ненавижу! — Крикнула Сантрис.

Он не задал вопроса "за что?" или "почему?". Он задал иной вопрос:

— Зачем?

— Тебя околдовали! — Закричала плачущая девушка.

— Я сам теперь — колдовство. Уходи — или причастишься к нему, как причастился Повелитель Оборотней.

И едва слышно он прошептал:

— Беги!

И Сантрис бежала прочь из Башни Без Окон. Бежала, плача и оглядываясь через плечо, бежала, видя, как из-под земли тянутся вверх стволы призрачных деревьев, а живые деревья гниют и сочатся слизью. Бежала сквозь лес, где листья исчезали или приобретали твердость изумрудов, где ветви становились когтями, корни — змеями, а дупла деревьев — глазами. Сквозь лес, заполненный мертвыми животными и порождениями мрака, сквозь лес, затянутый паутиной и белой плесенью, сквозь лес, где прозрачные поганки дрейфовали по воздуху, а аромат цветов дарил безумие и смерть.

А Мъяонель остался жить в центре леса. Впоследствии это место назвали Безумной Рощей. Говорят, что некоторых путников Хозяин Безумной Рощи наполовину превратил в деревья, а некоторым деревьям даровал голод и острые зубы. Впрочем, это место и раньше не часто посещали. Пределы Рощи Мъяонель не покидал, а что он творил в ее сердце — о том умные люди предпочитали не задумываться. Однако дураки-то ведь всегда найдутся!.. И вот, наступил день, когда в Рощу отправились двое бесстрашных героев: воин, чем-то напоминающий Кермаля, и юная чародейка — такая же беспринципная и хитрая, как и сам Мъяонель когда-то...

Но это, впрочем, уже совсем другая история.

ТИРАН

(история вторая)

В некой богатой и процветающей стране, чьи земли были плодоносны, воины — храбры и неподкупны, крестьяне — трудолюбивы, купцы — деловиты, а женщины — сочны и желанны, правил жестокий тиран. Смертная скука владела тираном, ибо в пределах его страны все подчинялось ему, а иные страны лежали слишком далеко, чтобы можно было желать захватить их, все же ближние соседи давным-давно покорились власти тирана. Ибо Казориус (так звали тирана) владел могущественным волшебством — любого человека он мог заставить испытывать те чувства, которые были угодны ему. Четыре десятилетия назад захватил он власть, заставив старого царя добровольно отказаться от трона в его пользу, и знатнейшие вельможи той страны, собравшие воинов, чтобы изгнать из дворца чужеземца, покорились воле захватчика и громкими радостными криками приветствовали его воцарение. Таким же образом покорил он и соседние страны, и гордые князья из древних воинственных родов со слезами благодарности посылали ему своих сыновей и дочерей в услужение. Далее Казориус пожелал истребить в своем государстве преступников, и приступил к этому. Через год или два после начала его правления дороги стали спокойны и никто даже не помышлял о том, чтобы отнять или украсть то, что принадлежало соседу. Но этого Казориусу показалось мало. Сердце его сковывал лед, а лицо кривило отвращение, когда он видел, в какой нищете живут его подданные. Он же мечтал о эпохе расцвета, эпохе, которая навсегда останется в памяти потомков как подлинный Золотой Век. И при помощи колдовства он сделал крестьян и работников трудолюбивыми, а чиновников — честными. Так же он вытравил из сердец своих подданных жадность и склонность к насилию, а также лень и зависть. На берегу моря он возвел свою столицу — город с академиями искусств и научными лабораториями, город с мощеными улицами, город, украшенный фонтанами, статуями и триумфальными арками. Сотни кузнецов, скульпторов, поэтов и живописцев трудились, создавая бессмертные творения, которыми Казориус украшал свой дворец. Десятки танцовщиц развлекали его своими танцами, и искуснейшие музыканты услаждали его слух своей игрой. Но прогулки в город, которые изредка устраивал тиран, переодеваясь в платье обычного горожанина, все еще приносили Казориусу беспокойство. Болезни и увечья, от которых он не мог уберечь своих подданных, заставляли их забывать о своем счастье — о счастье жить в Золотом Веке. И тогда Казориус стал щедро награждать врачей и целителей, и приказал им взять себе учеников, и основать школы; тех же, от кого отказывались врачи, он приказал бросать в глубокую пропасть в четырех милях к северу от города. И всех увечных, потерявших конечности, неизлечимо больных, а так же сумасшедших, детей, родившихся уродами, и беспомощных, лишившихся разума стариков, стражники отвозили на скалы и сбрасывали вниз. Таким образом, Казориус быстро очистил столицу, да и всю страну ото всех, чей вид был ему неприятен. Теперь он шествовал по улицам приморского города с улыбкой. Не было нищих, не было калек и слепых, не было чумазых детей, выклянчивающих подаяние, не было юродивых, не было безумных стариков. Горожане цвели от счастья и благословляли имя своего повелителя. Страна процветала, ибо люди, населявшие ее, трудились не за страх, а за совесть. Не было воров, и сборщики налогов не присваивали себе часть податей. Стражники не злоупотребляли своей властью, равно как и чиновники — и те, и другие сделались вежливы и исполнительны. Отпала надобность в палачах и тюремщиках. Повсеместно возросло благосостояние горожан и селян, и даже простые люди стали одеваться в шелка и атлас. Исчез голод, исчезли болезни, дети рождались здоровыми и таковыми же росли, а за обучение в академиях и школах им самим и их родителям полагалась щедрая плата. Крыши домов в столице были сделаны из золота и серебра.

Глядя на это великолепие, Казориус с каждым днем все больше убеждался, что достиг своей цели. Эпоху его правления никогда уже не забудут благодарные потомки. Он не был настолько самонадеян, чтобы попытаться овладеть всем миром, заполучить под свою власть все существующие государства и страны. Он не был воинственен, и предпочитал отшлифовать то, чем владел, прежде чем покушаться на что-то большее. Кроме того, он знал, что в иных землях он неизбежно повстречает других магов, и опасался встречи с ними.

Все до единого солдаты Казориуса были готовы отдать за него жизнь, а женщины изнывали от желания при одном взгляде на него. Одно время он заставлял священников боготворить его, но потом ему наскучила эта забава. Одного его желания было достаточно, чтобы в миг из любого, самого гордого человека, сделать раба, и женщины, которыми он овладевал, любили его искренне, как никого другого, и солдаты искренне были верны ему.

Установив в своем государстве Золотой Век, Казориус погрузился в омут развлечений. Красивейшие девушки служили ему, самую изысканную пищу вкушал он, самые совершенные произведения искусства радовали его глаза, а беседы с наиученейшими мужами услаждали его ум. Так проходил год за годом, и благосостояние его страны возрастало и увеличивалось.

И вот, по прошествии сорока лет, наступило время, когда беседы с мудрецами наскучили Казориусу, а изощренейшие ласки наложниц стали вызывать лишь зевоту. Все более противоестественные удовольствия стали привлекать его. Так, например, он мог приказать стражнику совершить самоубийство, чтобы посмотреть, как тот будет, изнывая от любви к правителю, исполнять его волю. Он мог приказать построить храм, привести в храм свинью и заставить жрецов поклоняться ей в благоговении и экстазе. Он мог велеть жене и мужу зажарить и съесть у него на глазах свое дитя — заставляя при этом родителей испытывать сильнейшее удовольствие и возбуждение. Он мог запереть человека в комнате с лучшими яствами и винами и приказать не прикасаться к ним, и приходить в ту комнату каждый день, наблюдая, как слабеет пленник, а изысканные блюда покрываются плесенью. Самосохранение, честь, любовь к своим детям — все это отступало, когда он касался человеческого сердца. Он словно проверял — есть ли пределы его власти над людьми? Он искал, и не находил их.

Но прошло время, и даже эти забавы перестали доставлять ему сколько-нибудь сильную радость. И тогда он стал наслаждаться беспомощностью людей, которых освобождал от своей власти, но продолжал пытать — их отчаянье, и ненависть, и страх, и боль забавляли его. В их криках ужаса и боли он слышал искренность, для которой не требовалось применение волшебства. Их унижение, когда они целовали его ноги, было вызвано не магией, их подчинение ему происходило только лишь по их собственной воле. Это веселило Казориуса. Он владел обеими сторонами человеческого сердца — и любовью, и ненавистью. Отнимать у людей то, чем они дорожили больше всего на свете, стало его новой забавой.

Однажды он снова неузнанным отправился в город. Он бродил по его улицам три дня, но нигде не находил гордого, которого можно было бы унизить, целомудренного, которого можно было бы искусить, или доверчивого, которого можно было бы обмануть. Все люди в городе одновременно любили своего повелителя и боялись его, и никто не осмеливался превозносить и восхвалять что-либо еще. Но вот, под одним окном Казориус встретил юношу, певшего песню любви своей возлюбленной. Казориус заслушался, ибо ощутил в его голосе подлинную страсть, и беззвучно рассмеялся в темноте переулка. Но девушка, благосклонно выглядывавшая из окна, заметила какое-то движение и скрылась за занавеской, а Казориус неспешно подошел к влюбленному. Тот с превеликой досадой взирал на переодетого тирана.

— Как тебя зовут, юноша? — Спросил Казориус.

— Тайленар.

— Я вижу, что ты любишь эту девушку сильнее всего на свете.

И тогда юноша, готовый часами говорить о предмете своей любви, воскликнул:

— Это так, и для меня нет ничего дороже ее любви. Ее глаза — это звезды, ее губы — рубины, ее зубы — жемчужины. Нет никого прекраснее, чище и нежнее ее. Ее кожа как бархат, а волосы — как шелк.

— Как же ее зовут? — С улыбкой спросил Казориус.

— Айнелла.

— И ты полагаешь, что сможешь добиться ее любви?

— Для меня это будет величайшим счастьем. Но я знаю, что нравлюсь ей, ибо вчера, когда я пел для нее, она бросила мне вот это, — и он показал Казориусу белый цветок, приколотый к своей куртке.

— Ну, что ж, посмотрим, — сказал Казориус, сдерживая смех. Ведь не было ничего высокого, над чем бы ему не хотелось надругаться, и ничего чистого, что он не желал бы осквернить.

С тех пор он стал наблюдать за юношей и девушкой, и следить, как крепнет их любовь. Их чувства действовали на него, как одуряющий запах редчайшего вина — на гурмана. До времени он не вмешивался в их отношения и не беседовал с ними больше. Он ждал, пока любовь прочно пустит корни в их сердца. Вот миновало признание, и влюбленные с каждым днем открывали в общении с друг другом все большую радость. Они уже дышали друг другом, жили друг другом, и ничто на свете, казалось, не могло разлучить их. Родители благословили этот союз, и уже был назначен день свадьбы — однако, когда молодые отправились в храм Богини Любви, чтобы навсегда соединить свои судьбы, солдаты Казориуса остановили свадебный кортеж. Влюбленные предстали пред очами тирана. Рассмотрев девушку, Казориус спросил Тайленара, по-прежнему ли тот уверен в том, что любит ее. Юноша ответил "Да". Тогда тиран спросил о том же девушку. Но едва она разомкнула уста, чтобы ответить, как Казориус легко коснулся ее сердца. И она заколебалась. "Кого же ты любишь?" — Спросил он ее. "Тебя, мой повелитель", — ответила девушка. А Тайленар, обернувшись к ней, увидел, что она смотрит на тирана и дрожит от терзающего ее желания. Тайленар хотел обнять ее, но она вырвалась и пошла к тирану. Стражники навалились на юношу и скрутили ему руки; Айнелла же, подойдя к трону, покорной рабыней замерла перед Казориусом. Казориус ударил ее ногой, но она, едва оправившись от удара, поползла к нему снова, извиваясь от желания, разрывающего ее естество. И тогда Казориус, развалившись на троне, позволил ей ласкать его самыми изощренными способами, которые только мог измыслить. А Тайленара он заставлял смотреть на это.

Еще долгое время возлюбленные провели в его дворце, и в те дни Казориус забыл о скуке. В его огромную спальню поставили железную клетку и приковали Тайленара изнутри к ее прутьям, вырезав ему веки, чтобы он не смог закрыть глаза. Несколько ночей Казориус развлекался с Айнеллой, и ее громкие стоны и крики достигали ушей юноши, даже если он скашивал взгляд на потолок спальни или на ковры, покрывавшие пол комнаты. С каждой ночью сцены совокупления становились все более унизительными для Айнеллы, все более противоестественных вещей требовал от нее Казориус — но, казалось, что это лишь больше разжигает ее страсть и желание повиноваться. Она спала с собаками и рабами, и иногда Казориус заставлял ее содрогаться в экстазе раз за разом, а иногда, ослабляя свою власть над ней — плакать от отвращения и кричать от боли. И в один из дней, пока Айнелла ласкала его и целовала его ноги, он спросил у Тайленара, что юноша теперь думает о своей любви.

Надо сказать, что до сих пор никто в городе не подозревал о том, что Казориус — колдун. И даже теперь Тайленар не догадывался об этом. Он едва не обезумел в клетке за эти дни; кормить его приходилось насильно. Когда стражники на время освобождали его из оков, они внимательно следили, чтобы он ничем не поранил себя, ибо больше всего на свете теперь он желал умереть. Все же юноша нашел в себе силы, чтобы ответить.

— То же, что и раньше, — сказал он. — Она боится тебя, вот и все. И я не презираю ее за это. Ты можешь владеть ее телом, но никогда не будешь владеть ее сердцем и душой.

— Глупец! — Рассмеялся Казориус. — Она моя вся, от ногтей до корней волос, от первых воспоминаний в утробе матери до последнего вздоха, от самых сильных страстей до потаенейших желаний! Ибо я — Повелитель Сердец. И ты — тоже мой.

И тогда он приказал девушке как-нибудь выразить свою любовь к нему, и Айнелла взяла засохший цветок, до сих пор приколотый к куртке юноши, и подала Казориусу. Тиран отложил цветок в сторону и, подав ей нож, приказал изуродовать свое прекрасное тело, что она и проделала, по-прежнему с собачьей верностью глядя на того, кто владел ее сердцем. И когда он велел ей остановиться, в ладонях, измазанных кровью, она снова протянула ему цветок, некогда подаренный юноше. И Тайленар заплакал и забился в цепях, и стражникам пришлось вставить ему в рот деревяшку, чтобы он не прокусил себе губы или не откусил язык. Тиран же, развалившись на подушках, с легким любопытством рассматривал юношу, в то время как Айнелла продолжала ласкать его.

— Видишь, — сказал Казориус юноше, — дело совсем не в страхе.

Он приказал врачам и целителям вылечить раны девушки. И когда это произошло, велел Айнелле совокупиться с Тайленаром. И плоть ответила плоти, но юноша видел, что взгляд его возлюбленной прикован к Казориусу, и глаза ее полны немого обожания. Лишь тень легкого беспокойства иногда мелькала на ее лице — все ли она делает так, как желает тиран, и не может ли она как-нибудь еще угодить ему?

После этого тиран приказал выпустить Тайленара из клетки. О, как мечтал юноша выбраться из своего узилища и вцепиться тирану в горло! Не ценя свою жизнь и не боясь смерти, он не беспокоился о том, что сделают с ним стражники. Но, к своему удивлению, он поклонился Казориусу, и, как и Айнелла, поцеловал ему ноги, и, продолжая изумляться, услышал, как его уста благодарят Казориуса. И было мгновение, когда он забыл о себе и растворился в воле колдуна. Служить тирану казалось ему верхом счастья. Но затем он снова стал свободным, и Казориус, издеваясь, отпустил его, оставив лишь смутную память о счастье Служения. И юноша ужаснулся случившемуся и зарыдал, поняв, что бессилен против своего врага, а Казориус приказал проводить Тайленара из дворца, и велел Айнелле сопровождать до ворот. И девушка много говорила во время этой дороги, но все ее речи сводились к тому, каким великим благом были заполнены для нее эти дни. В подробнейших деталях она описывала, как будет служить Казориусу, на какие жертвы пойдет ради него и что сделает, лишь бы заслужить один его снисходительный взгляд. На выходе из дворца Айнелла и слуги колдуна оставили юношу и удалились. И только тогда с Тайленара окончательно пали чары, и оцепенение покинуло его. И даже ненависть в его душе утихла, столь велико было в этот миг его отчаянье. Он проклял Казориуса, и женщину, породившую его, и отца, зачавшего колдуна, и землю, по которой ходил Казориус, и богов, допустивших жить это чудовище.

А тиран в своем дворце громко смеялся, слыша эти нелепые проклятья. Тайленар был не первым и не последним, над кем он так потешался. Отдохнув во дворце, сполна насладившись новой наложницей — которая, впрочем, ему быстро приелась — он отправился в город на поиски новых приключений.

Прошло три года. И вот, в один день, пришел во дворец Казориуса странник. Странник не был ни стар, ни молод. Одежды его были дорогими и искусно сшитыми, но цвета этих одежд напоминали о темной древесной коре и белой пушистой плесени, покрывающей гниющие фрукты. Не было уродства ни в лице странника, ни в его теле, но было в нем нечто, заставляющее при взгляде на него содрогаться от страха и отвращения. Прямые темные волосы его почему-то напоминали паутину, а темные глаза — ямы, полные копошащихся насекомых. Слуги Казориуса разбежались при его появлении, но преданные солдаты попытались заградить дорогу пришельцу. Однако странник небрежно повел рукой — и солдаты замерли на месте. Пришелец пошел дальше, а слуги, осмелившиеся приблизиться к солдатам, увидели, что тех покрывают нити полупрозрачной белесой плесени, и гной наполняет рты солдат, и медленно сочится из глаз их, ушей и ноздрей, и из-под ногтей их пальцев также вытекает слизь.

Миновав охрану, пришелец вошел в тронный зал Казориуса, где тиран, восседая на престоле, придумывал себе новые развлечения.

— Кто ты такой? — Требовательно спросил Казориус. — И как ты осмелился явиться сюда, не испросив у меня позволения?

— Я — Мъяонель, Хозяин Безумной Рощи, — ответил пришелец. — И я не нуждаюсь в позволении находиться там, где имеется нечто, принадлежащее мне.

Тогда Казориус содрогнулся от страха, ибо понял, что один из Обладающих Силой навестил его в этот день, а встреч с другими колдунами, тем более встреч неожиданных, он всегда опасался. Но он совладел со своим страхом.

— И что же в моих владениях принадлежит тебе? — Спросил он, желая отдать это и на том распрощаться с проклятым пришельцем.

Но Мъяонель непреклонно протянул к нему свою руку.

— Ты сам. — Сказал он.

И тогда Казориус, обладавший властью приказывать сердцам, приказал сердцу Мъяонеля умереть. Но у пришельца не было сердца, и заклятье Казориуса, встретившись с ничем, рассеялось. А в ответ устремилось волшебство Мъяонеля — и на этот раз результат был иным, и власть Хозяина Безумной Рощи сковала тирана, ибо угнездившаяся в сердце самого Казориуса гниль подчинялась ему.

— Пощади, — прошептал тиран, — возьми все, что хочешь. Возьми весь этот город и все мои земли. Возьми...

— Меня призвал юноша по имени Тайленар, — сказал Хозяин Безумной Рощи. — И он заплатил своей душой за мое появление. Можешь ли ты предложить большее, чем он? Думаю, что нет, ведь ты и так мой.

И, волоча за собой тирана, он вышел из дворца. Открыв дорогу волшебства, он вступил на нее со своей ношей. Легкая одежда Казориуса мгновенно пропиталась слизью и нечистотами, покрывавшими эту дорогу, а его душа содрогалась от страха, ибо разложение и смерть властвовали в месте, через которое продвигался колдун. Путь был долгим — не раз и не два за время его Казориус терял сознание от боли и ужаса. Наконец Мъяонель привел его в страну, гибельную для магов — в земли, где волшебство умирает, а душа даже в посмертии не может пересечь границ Земли Изгнанников. Не произнеся больше ни слова, Мъяонель наложил на магию своего пленника оковы, бросил его в той земле и удалился, а Казориус, стеная от боли, отряхнул одежду, поднялся и пошел по дороге. По пути он встретил человека, одетого по меньшей мере странно, но тирану в этот день было не до нарядов. Гораздо больше его интересовало другое.

— Скажи, добрый человек, — обратился он к встречному, смотревшему на него с жалостью и презрением, — что это за город далеко впереди различают мои глаза?

— Плебей, — ответил ему человек, — сын осла и собаки, рожденный на свет по ошибке родителей! Твое невежество столь глубоко, что не заслуживает даже насмешки! Знай, что дорога, по которой ты идешь, ведет к Вечному Городу, где тебя непременно бросят на растерзание диким зверям за твой отвратительный вид!

И, сказав так, человек пошел дальше, а Казориус направился к Вечному Городу. Однако там его не бросили хищникам — может быть, потому, что еще прежде он выстирал свою одежду в реке, а, может быть, потому, что незнакомец лишь напугал его и надсмеялся над ним.

Казориус стал жить в бедных кварталах города. Он поступил в услужение к какому-то мелкому торговцу. Все свободное время он тратил на то, чтобы отыскать здешних волшебников, снять оковы со своего Дара и вырваться из этих земель, но нигде — ни в храмах, ни обиталищах ведьм он не встречал подлинной магии, которая могла бы помочь ему. Меж тем, оковы, которые наложил на него Мъяонель, слабели день ото дня, ибо мир, в котором очутился тиран, разъедал любое волшебство, принесенное в него извне. Когда оковы спали окончательно, Казориус завыл от боли и бессилия, ибо в тот же день погасла последняя искра его собственного Дара. Так он оказался запертым в этих землях, которые заселяли Изгнанники и потомки Изгнанников, и был принужден жить среди них. Текли годы, и утративший бессмертие Казориус старел и слабел наравне со всеми. Отчаявшийся, потерявший надежду вернуть себе Силу, он стал тем, чьи души когда-то презирал и мял в своих руках, словно воск — стал обычным человеком. Со временем его тоска по Силе хотя и не ослабла, но как будто притупилась. Он исправно выполнял свою работу, обзавелся собственным углом и даже женился. Женщина эта была немолода и некрасива, и супруги не любили друг друга. Сойтись их вместе заставили скорее необходимость и удобство, чем влечение друг к другу. У женщины уже были дети, а Казориусу она родила еще двоих. Хотя они оба были свободны, но жили во многом хуже рабов — ибо раб пресмыкается только перед своим господином, им же приходилось пресмыкаться перед многими. Голод был самым частым гостем в их доме, и среди соседей не находилось никого, кто бы уважал Казориуса или был с ним дружен. Его собственные дети не любили его, ибо он желал властвовать над ними, как когда-то властвовал над целой страной, но теперь он не обладал той силой, которой обладал тогда, и, становясь старше, дети все чаще отказывались подчиняться ему и все чаще награждали его своим презрением. И тогда он смирился. Это принесло бывшему тирану успокоение. Он уже ничего не желал, кроме как тихо сойти, наконец, в Страну Мертвых. Память о собственной Силе превратилась для него в сон. Так он жил — длил дни до смерти, и не помышлял о большем, но наступил 410 год, и варвары ворвались в Вечный Город. Рабы восстали против своих хозяев, и все сражались со всеми, а гунны убивали и рабов, и хозяев, и наемников. Запылали храмы и дома, всюду слышались крики умирающих. Жену Казориуса растоптала толпа, когда они пытались вырваться из города, сына убили варвары, а дочь они увели с собой в плен. На детей его жены обрушилась стена горящего храма, и лишь Казориус, из-за хромоты не успевавший за ними, остался в живых. Каким-то чудом ему удалось выбраться из Вечного Города. Остановившись на одном из его холмов, он оглянулся назад, и увидел лишь пламя и дым, вырывающиеся из-за стен. Он знал, что умрет здесь — на чужой земле, в стране слепых Изгнанников. И тогда он проклял того, кто заточил его — проклял, надеясь, что хотя бы его проклятье вырвется за стены этого мира — пусть даже прежде это не смогли сделать его разум, его душа, его магия и его плоть.

— Мъяонель, Хозяин Безумной Рощи, — прошептал он, вперившись взглядом в бездушное небо, — гордец, пусть когда-нибудь с тобой произойдет то же, что ты сделал со мной. Да познаешь ты вкус бессилия и бремя ничтожества, сладость рабства и горечь унижения.

И, опустившись на влажную, пахнущую дымом Землю Изгнанников, Казориус умер.

НАЙДИ МНЕ СЕРДЦЕ

(история третья)

Некогда жил юноша по имени Тайленар. И была у него возлюбленная, прекрасная девушка по имени Айнелла. Тайленар просил ее руки, и получил согласие, но им не суждено было быть вместе. Страной, где жили влюбленные, правил жестокий колдун. Он подчинил себе сердце девушки и посмеялся над юношей, бессильным перед его магией.

Тайленар бежал из страны жестокого тирана и долго скитался по свету, орошая слезами дорожную пыль. Отчаянье глодало его сердце, а разлука с любимой лишала его жизнь всякого смысла. И вот, в один из тех дней, которые казались Тайленару чернее ночи, он вышел к бедной рыбацкой деревушке. Деревушка была пуста — покачивались на ветру сети, развешанные на просушку, хлопали ставни и двери, но ни единого живого человека нельзя было найти в той деревне. Заглянув в некоторые дома, Тайленар обнаружил там обглоданные кости, а в одной из хижин увидел огромную собаку с огненной пастью, терзавшую труп рыбака. Почуяв юношу, собака угрожающе зарычала и обернулась в его сторону. Тайленар в страхе бежал из деревни, а чудовище не стало преследовать его. Выйдя на дорогу меж двух скал, в скором времени юноша подошел к дому, такому же старому и неказистому, как и дома в рыбацком поселке, однако из трубы его вился дымок — из чего Тайленар сделал вывод, что обитатели этого дома избежали участи своих соседей, рыбаков. На пороге дома юноша встретил человека в темной одежде, от которого пахло плесенью и мертвечиной. Человек с усмешкой приветствовал его, и пригласил войти в дом, а сам остался на пороге.

В доме юноша увидел древнюю старуху в нищенских обносках, расхаживающую по комнате такой горделивой поступью, словно она была королевой или богиней. Старуха являла собой зрелище и смешное и жалкое. Все в том доме было грязно, запущено, и не было на нищенке ни одной вещи, которую нельзя было не назвать рваньем, и даже удивительный небесно-синий плащ, накинутый старухой поверх ее лохмотьев — плащ, который струился как вода и казался невесомым, как перышко — даже этот плащ имел внизу маленькую дырочку, которую, очевидно, прогрызла мышь или какое-то другое мелкое животное.

— Простите, бабушка, — обратился Тайленар к старухе, — не известна ли вам дорога из царства тирана Казориуса? Вот уже три месяца я брожу по границам его страны, и не могу пересечь их — тропы, по которым я иду, поворачивают обратно, а когда я схожу с троп и иду по бездорожью, всегда оказывается, что я двигаюсь вдоль, а не от границ его государства.

— Мальчик, — улыбнулась старуха беззубым ртом. — Раз уж ты нашел меня, я отвечу на любой твой вопрос — но знай, что цена моих ответов всегда выше, чем польза, которую можно извлечь из них.

— Мне все равно, — сказал Тайленар. — Казориус посредством колдовства отнял у моей возлюбленной разум и сердце. Мне незачем больше жить. Меня не страшит цена.

— Если ты больше не хочешь жить, — спросила старуха, — зачем же ты так жаждешь вырваться из царства Казориуса? Умереть можно и здесь.

И тогда в потухших глазах юноши на мгновение вспыхнуло черное пламя ненависти.

— Нет! Сначала я отомщу этому нелюдю! За все, что он сделал с моей невестой... со мной... с нами! Скажи, ведьма, как мне покинуть его царство, как мне отыскать другого волшебника, который сможет остановить действие чар Казориуса на срок, достаточный для того, чтобы я мог бы вонзить меч в его жирное брюхо?!!

— Покинуть его царство трудно, — отвечала старуха, — ибо Казориус — Повелитель Сердец: так же, как он коснулся сердца твоей возлюбленной, коснулся он и сердца этой земли. Теперь она без его приказа не выпустит тебя на волю. А такого приказа Казориус не отдаст никогда.

— Как же мне быть?!

— Возможно, тебе следует отыскать кого-нибудь, сведущего в Искусстве, не выходя из его царства.

— Но на этой земле нет волшебников, равных Казориусу! — С отчаяньем воскликнул юноша. — А тех, которые ему не ровня, он подчинил своей воле давным-давно, когда только появился в нашей стране! С тех пор вся власть здесь принадлежит только ему одному.

— Мой дом, — сказала старуха, — находится на границе его земель, и я не принадлежу Казориусу. Он даже не подозревает о моем существовании.

— Значит, ты можешь помочь мне? Ты сможешь разрушить магию Повелителя Сердец?

— Я? — Засмеялась старая ведьма. — Я всего лишь Гветхинг, старая предсказательница. Немало лет я прожила в большом мире, от которого так успешно отгородился Казориус, и зарабатывала себе на жизнь, давая советы тем, кто в них не нуждался, и показывая карты дорог тем, кто и без того двигался туда, куда ему было нужно. Не раз меня проклинали и не раз пытались убить, однако ни то, ни другое не приносило успеха. Когда мне надоели глупые люди, приходящие со своими бедами, я решила удалиться на покой. Так я поселилась здесь, в домике на границе, равно отдаленном и от большого мира, и от царства тирана. И все же некоторые мои знакомые иногда вспоминают обо мне и навещают старую матушку Гветхинг, и некоторые из них обладают достаточной силой, чтобы без труда справиться с таким ничтожеством, как Казориус.

— Прошу тебя, мудрая Гветхинг, — воскликнул юноша, молитвенно сложив руки,— познакомь меня с одним из твоих посетителей! За это я отдам тебе все, что ты не попросишь!

— Заманчивое предложение, — сказала Гветхинг, жадно облизнув краешки губ. — Ох, заманчивое!.. Однако, мальчик, ты имеешь не так много, чтобы платить мне подобным образом. Радуйся, если того, что имеешь, хватит для расплаты с тем, кого ты хочешь нанять!

— Что же этот волшебник может от меня потребовать?

— О, многое! Слишком многое. Не лучше ли тебе забыть о своей возлюбленной и о мести тирану, тихо осесть где-нибудь неподалеку, ловить рыбу, чинить сети, и, может быть, даже найти себе жену и завести нескольких ребятишек? Поселись поблизости — тут как раз имеется все необходимое для такой жизни: пустые людские дома — выбирай любой, ничейные лодки и снасти. Я прикажу своей собаке, чтобы она не трогала тебя.

И юноша вздрогнул, поняв, кому принадлежит чудовище, истребившее целую деревню рыбаков. Но, набравшись мужества, так ответил он Гветхинг:

— Нет, благодарю. Я никогда не смогу забыть свою невесту. И никакая цена за помощь в ее освобождении не покажется мне высокой.

И тогда старуха вздохнула.

— Что ж, — сказала она, — я предупредила тебя о цене и пользе. Один из тех, кто, при желании, мог бы оказать тебе помощь, дожидается тебя на пороге моего дома. Ему потребовалось нечто, что способен раздобыть только отчаянный, безрассудный человек вроде тебя — но, полагаю, что вы сами сможете обсудить условия сделки. Поговори с ним, а потом возвращайся ко мне, ибо то, что он попросит, достать будет отнюдь не легко.

И юноша, поблагодарив старуху, вышел из ее дома. Оказалось, что за порогом дома человек в темной одежде все это время терпеливо дожидался его появления.

Того, кто ждал юношу, звали Мъяонель, Хозяин Безумной Рощи. Именно он подарил Гветхинг волшебный плащ, который позволил ей скрыться от людей и небожителей, постоянно донимавших ее своими вопросами. Взамен Гветхинг дала Мъяонелю совет, как овладеть колдовским могуществом. Мъяонель воспользовался ее советом, и взрастил из своего сердца, как из семени, колдовскую Рощу, которую люди назвали Безумной, ибо деревья ее были призраками, земля покрыта плесенью, а воздух вокруг переполнен миазмами распада и гниения. Над многими могущественными, ужасающими и противоестественными силами обрел власть Мъяонель. Однако чем дольше жил он в своем царстве, тем больше убеждался в том, что потерял нечто более ценное, чем приобрел. Впрочем, понимал он это только умом — с тех пор, как его сердце растворилось в потоке волшебной силы, создавшей Рощу, никакие чувства не тревожили больше ее Хозяина — ни любовь, ни ненависть, ни даже жажда познания, которая прежде представлялась ему неотъемлемой от его существа. Нет, ничего этого теперь ему не было нужно.

Так проходили дни и недели, времена года сменяли друг друга, а Мъяонель сидел в Башне Без Окон, что высилась в центре Рощи, и равнодушно созерцал свое царство. Без печали, без радости, без тревоги, без надежды. Он медленно таял в Силе, которую приобрел, он жил желаниями своих деревьев и желаниями призрачных волков, и безумными желаниями мертвых животных, и дурманящими желаниями умирающих растений, и стремлениями гнили, расползавшейся по телу древнего леса — но сам он не желал ничего. Он застывал, становился недвижим, прорастал в средоточии Силы — подобно тому, как прорастало первое призрачное дерево, которое когда-то было посажено им в Царстве Бреда.

Однако он помнил, что прежде все было не так. Он знал, что было нечто, что заставляло его бороться, совершать поступки и безумства, не успокаиваться на достигнутом, и всегда желать чего-то большего. Мотивы, двигавшие прежним Мъяонелем, теперь представлялись ему глупыми, бессмысленными, но он не мог не осознавать того, что эта "глупость" была той самой силой, которая заставила его добиться нынешних высот в магическом искусстве. И тогда он решил снова навестить старую Гветхинг. То, что она носила волшебный плащ, позволяющей ей скрываться от глаз людей и небожителей, а так же от глаз самого Мъяонеля, не было для него помехой, ибо, даря старухе плащ, он припрятал в левой руке кончик одной из его невесомых нитей. Теперь, скатывая нить в клубок, он покинул Рощу и пересек несколько стран, населенных людьми, миновал Долину Оборотней, и безжизненную пустыню, где обитали фантастические чудовища, не останавливаясь, прошел по Огненному Мосту — пылающему пути, протянутому между двумя древними мирами. Наконец нить привела его на морской берег, к старой разваливающейся хижине — здесь жила Гветхинг с тех пор, как покинула свое прежнее обиталище. Мъяонель вошел, не постучавшись, а поскольку слуг Гветхинг, крысы и собаки, в этот момент не было поблизости, никто ему не воспрепятствовал и не загородил дорогу.

Гветхинг не подала виду, что удивлена его приходом — напротив, с кривой усмешкой встретила она Мъяонеля, как будто ожидала, что он должен будет в сей день придти к ней.

— Ох-ох-ох, — сказала она, — нету мне на этом свете покоя. В море, что ли, утопиться, чтобы никогда больше не видеть дураков? И таких прощелыг, как ты, неборожденный, вместе с ними…

— Твой совет был с изъяном, — произнес Мъяонель, — и с изъяном был мой дар. Только лишь от тебя одной зависит, отдам ли я тебе этот клубок нитей, или заберу обратно свой плащ.

— И что же ты хочешь от меня теперь, хитрец?

— Я хочу вернуть себе то, что потерял, приобретя Силу.

— О, это совсем нетрудно! Но помнишь ли ты о том, что цена моих советов всегда выше, чем польза, которую они приносят?

— Я не намерен больше играть в эти игры, — все тем же ровным голосом, без малейшего проблеска чувства, отвечал Мъяонель. — Прежде чем соглашаться, я хотел бы сначала узнать эту цену.

— Пока не попробуешь — не узнаешь. Ты полагал, что, отказавшись от части себя, уподобишься пшеничному семени, которое, умирая, возрождается колоском с десятью или двадцатью семенами? Как видишь, ты несколько ошибся. Не боишься ли ты теперь, вернув себе утерянное, в тот же миг страшно пожалеть об этом?

— Нет, — равнодушно отвечал Мъяонель, — не боюсь.

— Тогда слушай, глупец: чтобы вернуть в свою жизнь смысл, тебе всего-навсего нужно найти себе новое сердце.

— Как же мне найти его? Или я могу взять любое, которым смогу овладеть?

— Немного будет пользы от этого, неборожденный. Сердце тебе должны принести — как дар или как плату, ты волен лишь принять его или отвергнуть. С подобными делами лучше всего справляются герои — и я знаю, что в эту самую минуту один из них приближается к моему дому. Встреть его на пороге, Мъяонель, и оставайся там, пока мы будем разговаривать. Я должна предупредить этого юношу, как предупреждала тебя, ибо даже такие дураки, как ты и этот мальчик, заслуживают того, чтобы им хотя бы один раз рассказали о последствиях их необдуманных поступков. Ты не услышал моего совета, но, может быть, у мальчишки ума будет побольше и он не захочет становиться героем.

Мъяонель, не споря, вышел, ибо с тех пор, как потерял сердце, ему не было никакого дела до лести или оскорблений. И он стал дожидаться юноши. А когда тот появился и вошел в дом — ждать окончания их беседы со старой Гветхинг.

...И вот юноша вышел из дома старухи, и почтительно обратился к волшебнику, лишенному сердца, моля выступить против Казориуса, поработившего душу его возлюбленной.

— Я слышал твою просьбу, — сказал Мъяонель, когда юноша замолчал, — и вот мое условие: принеси мне сердце, которое я посчитаю достойным себя, сердце, полное отваги и воли, сердце, умеющее любить и ненавидеть, сердце существа необыкновенного, незаурядного, необычайного. Как только ты добудешь такое сердце, жестокой местью я отомщу Казориусу за твои унижения, и сниму чары с сердца твоей невесты.

— О господин! — Воскликнул юноша, опускаясь перед Мъяонелем на колени. — Я сделаю все, что ты ни прикажешь, но молю — прежде исполни мою просьбу! Меня сводит с ума мысль, что, пока я буду разыскивать тебе то, что ты просишь, моя невеста останется жить во дворце тирана на положении последней рабыни.

— Мне неведома жалость, — сказал Мъяонель, — на которую ты, вероятно, рассчитываешь. Принеси мне сердце — и я научусь сочувствовать и поступать, не считаясь с собственной выгодой. А пока что мне нет дела до того, какое положение— стоя прямо или на коленях — ты занимаешь при разговоре со мной. Полагаю, что беспокойство за твою невесту слегка подстегнет тебя в поисках, и поэтому мой ответ тебе — нет. Позови меня, когда достанешь то, что я прошу — но не раньше.

И, назвав свое имя юноше, Мъяонель ушел из той земли по волшебной дороге, что пахла дурманящим, сладострастным, горьковато-сладким запахом тления и распада. А Тайленар с отчаяньем посмотрел ему вслед. И помыслилось ему, что можно убить первого встречного, или даже дикое животное, и принести его сердце Мъяонелю. Однако, поразмыслив, юноша усомнился в том, что волшебник примет такое сердце — ведь тот говорил о существе необычном. Кто знает, чье сердце он посчитает достойным себя? Не напрасным ли окажется жестокое преступление, которое готов был совершить Тайленар? И, поникнув головой, он вернулся в хижину старой ведьмы.

Старуха, перебирая пальцами завязки плаща, сидела у тлеющего очага. Юноша хотел рассказать ей о своем разговоре с Обладающем Силой, но Гветхинг остановила его, дав понять, что условия Мъяонеля ей и так известны. Она долго молчала, раскачиваясь перед огнем, а потом сказала:

— В ста милях отсюда, в глубокой пещере спит огромный черный дракон. Раз в полгода он пробуждается, чтобы разорить деревушку или поохотиться на горцев. Иногда он летит вглубь страны и сжигает своим дыханием какой-нибудь город. Его сердце, как и кровь, обладают волшебными свойствами. Однако следует сказать, что дракон спит чутко, и мгновенно проснется, едва лишь ты вступишь в его пещеру, а обычное оружие не сможет причинить ему никакого вреда.

— Зачем же тогда ты рассказываешь мне об этом, Гветхинг? Ведь даже будь сон дракона менее чуток, а шкура его не так прочна, мне никогда не добраться до тех гор, ибо земля Казориуса не отпустит меня.

— Отпустит, мальчик, теперь отпустит. Ведь договор меж тобой и Обладающим Силой уже заключен. С этой минуты ты больше не находишься под властью Казориуса, и тебя защищает сила другого Лорда. Однако ж и вернуться в родную страну ты не можешь, ибо если раньше земля Казориуса не отпускала тебя, то теперь она развернет тебя обратно.

— Тогда скажи, мудрая Гветхинг, как мне убить дракона, чтобы его сердцем расплатиться с Мъяонелем и увидеть, как будет освобождена моя возлюбленная?

— Это не так-то просто сделать. Прежде всего ты должен отправиться в город Алсалаш, придти в храм Бога Войны, и попросить о посвящении. Поскольку ты не калека и не ребенок, жрецы не откажут тебе — они не отказывают никому; однако знай, что немногие из прошедших посвящение поднимаются выше уровня обычных служек. Во время обряда в храме тебе предложат на выбор сто мечей, предупредив, что ты должен будешь выбрать один из них, которым станешь биться с настоятелем храма. Тебя предупредят, что если ты проиграешь — станешь рабом храма, и только лишь через многие годы получишь шанс возвыситься сначала до ученика, потом до служителя, а потом — до жреца их Бога. Выиграть в том поединке невозможно, но тебе и не нужно будет этого делать. Присмотрись внимательно к мечам, которые тебе предложат на выбор. Там будут самые разнообразные клинки, и ты не найдешь среди них двух одинаковых. Выбери самый худший, тот, чье лезвие проржавело настолько, что станет крошиться у тебя в руках. Этот клинок себе и потребуй, и не отступай от своего решения, когда станут предлагать другие. Жрецов изумит твой выбор. Сам настоятель храма станет разговаривать с тобой почтительно и не упомянет больше о поединке, но попытается выяснить, кто ты и чего ищешь на этой земле. Так же тебе будет предложена всевозможная помощь во всех твоих предприятиях. Не отвечай на их вопросы, ни о чем с ними не разговаривай и не проси тебе помочь. Молча выйди из храма с этим мечом — никто не осмелится тебе воспрепятствовать, потому что жрецы примут тебя за посланника их Бога, ибо только посланнику ведомы тайные свойства того меча; сохраняй спокойствие и уверенность в себе, и ты убедишь этих людей в том, что и в самом деле не являешься обычным смертным. Покинув город, омой лезвие меча в крови человека, лошади, собаки или охотничьей птицы — и ты увидишь, как спадет ржавчина, как заблистает на солнце волшебное оружие Бога Войны! Далее иди от города десять миль на север. Ты подойдешь к утесу и увидишь огромное дерево, громоздящееся на самом его краю. Заберись на утес и стань к дереву спиной. В двенадцати шагах будет лежать старый, обросший мхом камень высотой в человеческий рост. Этот камень в древние времена положил могучий богатырь на могилу своего брата. Тело витязя давно истлело, но доспехи уцелели, ибо на них наложены могущественнейшие заклинания. Когда ты облачишься в них, тебе будут не страшны ни яд, ни стрелы, ни даже драконье пламя. После чего отправляйся за сердцем змея. Иди. И поторопись, мальчик.

И Тайленар, поблагодарив старуху, ушел. Он убедился в справедливости ее слов во всем — земля Казориуса больше не подпускала его к себе, а жрецы в храме Бога Войны повели себя именно так, как предсказывала Гветхинг. Раздобыв меч, на базаре он купил собаку, и, выйдя из города, омыл меч в ее крови. Клинок тут же изменился — вместо ржавчины, рассыпающейся от одного прикосновения, явилось лезвие, что рассекало с одинаковой легкостью и падающий волос, и крепчайший доспех. Этим мечом Тайленар разрубил на части камень, установленный древним богатырем. Следует ли говорить, что лезвие волшебного меча, резавшее камень так же свободно, как будто это был пшеничный хлеб, даже не затупилось от этих ударов? Облачившись в доспехи, Тайленар отправился в горы. Там, после некоторых поисков, он нашел драконью пещеру, а в ней — ее обитателя. После долгого боя юноша одолел чудовище, разрубил ему брюхо и вырвал сердце, оказавшееся совсем не таким большим, как можно было ожидать — всего лишь в два или три раза больше человеческого. Когда он копался во внутренностях чудовища, драконья кровь проникла через доспехи и доставила Тайленару сильнейшую боль — впрочем, боль скоро прошла, а юноша вдруг почувствовал себя преисполненным сил, как никогда раньше, и взгляд его стал различать то, что ранее оставалось незамеченным. Так, полный радужных надежд, и уверенный в том, что скоро обнимет свою возлюбленную, он позвал Мъяонеля.

— Ты добыл то, что мне нужно? — Равнодушно спросил волшебник, появившись в пещере в тот же самый миг.

— Да, мой господин, — ответил юноша с достоинством и затем молча протянул Мъяонелю драконье сердце.

Тот не спеша взвесил сердце на ладони. А потом покачал головой.

— Алчность. — Сказал волшебник. — Бахвальство. В этом сердце имеется и некоторая сила, но содержащееся в нем самомнение намного перевешивает эту силу. Тупая звериная злоба в сочетании со сверхчеловеческим коварством. Нет, мне это сердце не нужно. Поищи другое.

И, сказав так, волшебник растворился в воздухе — всего лишь на секунду опередив удар, который собирался нанести ему разгневанный воин. Но делать было нечего, и Тайленар побрел обратно к хижине Гветхинг. По пути ему встретилось множество удивительных вещей. Глазами, измененными посредством драконьей крови, он видел духов цветов и трав, порхающих над своими жилищами, видел альвов, что невидимками для смертных людей бродят по лесам, видел демонов, тайно вторгающихся в человеческие сны, видел домашних духов, воюющих с этими злыми пришельцами. Однажды он видел ангела, пролетевшего по небу средь облаков. Наконец он добрался до жилища старой прорицательницы. Собака с огненной пастью зарычала на него, но он не обратил на нее никакого внимания; гигантская крыса, вторая служанка Гветхинг, почтительно заговорила с ним, но он не ответил.

— Бесполезным оказался твой совет! — Гневно бросил он Гветхинг, едва переступив порог ее дома. — Мъяонель отверг мой дар. Напрасными были все мои усилия!

— Ох, мальчик, — вздохнула старуха. — Как же ты еще глуп... "Бесполезным", "напрасными"! Неужели ты сам не замечаешь, как изменился? Ты больше не тот испуганный ребенок, который пришел на порог моего дома год назад. Ты стал героем. Драконья кровь одарила тебя несколькими чудесными свойствами — как то: волшебным зрением и кожей, о которую расколется обыкновенное оружие. Кроме того, ты владеешь мечом, сотворенным когда-то самим богом мечей, и доспехами, делающими тебя совершенно неуязвимым.

— Но я по-прежнему также далек от своей цели, как и раньше, — сказал Тайленар уже тише и с некоторым сомнением в голосе.

— Кто же мог знать, что Мъяонель откажется? Он — бессмертный, а помыслы бессмертных я вижу смутно, как будто в пелене тумана. Впрочем, сейчас и твой разум, мой драконоборец, уже не так открыт для моего взора, как раньше. Но вот что я тебе посоветую: следует предложить Мъяонелю то, от чего он не сможет отказаться. Ведь променял же он когда-то свою душу на колдовское могущество! Принеси ему сердце бога — уверена, Мъяонель не станет отказываться от такого щедрого дара!

— В своем ли ты уме, старая ведьма?! Ты что же, предлагаешь мне взобраться на небеса и убить одного из небожителей в его собственной стране?!!

— Что ты, мой мальчик! Если бы на небеса было так легко попасть, стоило бы тебе обращаться за помощью к какому-то там волшебнику! Нет, я предлагаю тебе добыть сердце мертвого божества, когда-то побежденного другим богом, более могущественным. Служители павшего отыскали и спрятали его сердце. Внешне походящее на драгоценный камень удивительной огранки, оно скрыто в тайном хранилище, в подвале одного из старых храмов мертвого бога, и охраняется бессчетными стражами — ибо этот волшебный предмет до сих пор может наделять жрецов сверхъестественной силой.

Далее Гветхинг подробно объяснила Тайленару, как найти сердце бога и как одолеть стражу. Он во всем последовал ее советам. Путь до далекого храма занял почти год. Тайленар едва не был убит демонами и жрецами, охранявшими сердце, но драконья кровь защитила его от волшебства, а заколдованные доспехи — от адамантовых клинков храмовых воинов и когтей демонов. В день, когда Тайленар пришел в храм, Бог Войны собрал богатую жатву — воистину, в достойные руки попал его меч! Оставляя позади себя дорогу из убитых, Тайленар добрался наконец до подземелья, где, на высоком алтаре, лежало сердце мертвого бога — огромный драгоценный камень, источающий силу и власть. И, подняв с алтаря сердце, воин громко выкликнул имя Хозяина Рощи.

— Нашел ли ты то, что мне нужно? — Спросил Мъяонель, возникнув перед юношей.

Тайленар с затаенным гневом протянул ему мерцающее сердце.

— Если уж и это тебя не устроит, то я не знаю, что на свете сможет удовлетворить твою жадность!

Может быть, гнев помог ему расстаться с сердцем так легко — ибо сосредоточье души умершего бога манило к себе, затмевало разум, навязывало желание никогда не расставаться с камнем и беречь его, как величайшую драгоценность. Может быть, гнев, может быть, любовь — кто знает? Сделав вдруг открытие, что ему совсем не хочется отдавать этот предмет в чужие руки, юноша все же нашел в себе силы отказаться от него. И огромный драгоценный камень упал в протянутую ладонь Мъяонеля.

Мъяонель недолго рассматривал сердце бога.

— Сила. — Сказал он. — И огромная власть. Полагаю, что не будь я совершенно лишен чувств, то не смог бы устоять перед таким искушением. Однако ныне, имея возможность выбирать, я, пожалуй, отвергну этот дар...

Не слушая дальше волшебника, Тайленар, обезумев от гнева, бросился на него с мечом. Но Мъяонель не стал соревноваться с ним в воинском искусстве или возводить колдовских преград на его пути. Он повел рукой — и юноша по плечи провалился в болотную жижу, неожиданно возникшую у него под ногами. Густой серный дух источало это болото, разлившееся в центре храмового подземелья, меж древних каменных стен, а по краям болота громоздились гниющие растения и влажные черные ветви мертвых деревьев.

Мъяонель, меж тем, продолжал объяснять:

— ...Это сердце переполнено желанием подчинять и властвовать. И хотя оно дает определенную силу для осуществления сего желания, стоит ли принимать ее? Я не вижу в этом выгоды. Стоит ли входить в замкнутый круг, из которого выбраться будет не так-то легко — да и не захочется выбираться, если я все же соглашусь стать здесь, на земле, живым божеством. Может быть, я совершаю ошибку, о которой горько пожалею впоследствии, но это сердце слишком непохоже на то, каким я обладал когда-то, и я не приму его. Найди другое.

Сказав так, он подошел к самому краю трясины, где барахтался Тайленар, и выпустил из рук драгоценный камень. Мерцающий кристалл упал в зловонную жижу и медленно исчез в ней, а Тайленар заплакал и закричал, обращаясь к волшебнику:

— Что же тебе нужно?

— Я уже сказал тебе: необычное, необыкновенное, незаурядное. Все то, что смогло возвыситься над своим естеством и стать чем-то большим, чем было изначально. Существа, сердца которых ты предлагал мне, порабощены своей собственной природой — пусть даже людям эти существа и кажутся необыкновенными и удивительными, но внутри своих собственных народов они не являются ничем выдающимся. И поэтому, о герой, если ты найдешь свинью, размышляющую о вечном, я скорее приму ее сердце, чем сердце дракона или сердце этого глупого бога.

Помолчав, Мъяонель добавил:

— Ты уже дважды нападал на меня. Третий раз будет для тебя последним. А найти нового героя мне будет не так-то трудно, мальчик.

Он приказал болоту отпустить юношу, а сам, не обращая на него больше никакого внимания, удалился. И Тайленар зарыдал на краю вязкого темного озера, а потом, поднявшись, направился в обратный путь. И прошел еще один год, прежде чем он добрался до пещеры Гветхинг. По дороге он обращался к нескольким волшебникам, думая поменять нанимателя, но колдуны, услышав о том, что придется иметь дело с одним из Обладающих Силой, отказывались от этого предприятия. "Обратись к Обладателю какой-нибудь другой Силы, — советовали они юноше. — Мы же бессильны перед магией твоего тирана." А когда Тайленар спрашивал о том, где можно найти одного из Повелителей Стихий, ему отвечали, что обитают они преимущественно в иных, далеких землях, и только Казориус по каким-то своим причинам поселился здесь, в глуши, в стороне от главных волшебных дорог.

И вот, настал день, когда Тайленар в третий раз увидел в конце узкой тропки меж двумя скалами старую грязную хижину. Он вошел в дом и рассказал о своей неудаче. Старуха посочувствовала ему и даже предложила еды, но он не стал есть в ее доме. На этот раз она поведала ему о некоем сокровище Морского Царя, каковое сокровище обладает воистину необычными свойствами — настолько необычными, что никому из живых неизвестно в чем они заключаются, и даже сам Морской Царь пребывает о том в неведенье. Сокровище это имеет форму сердца, свитого из тонкой золотой сетки. Внутри же сетки заточена, под видом пульсирующего белого света, какая-то сильная магия.

Тайленар внимательно выслушал Гветхинг и подробно расспросил о дороге. Напоследок старуха сказала так:

— Ты должен поторопиться. Если промедлишь — все твои поиски станут напрасными, ибо твоя возлюбленная, находящаяся под властью тирана, с каждым днем приближается к смерти. Ведь Казориусу доставляют наслаждение мучения своих рабов, а ее раны с каждым разом заживают все медленнее.

И тогда юноша заскрежетал зубами от сильнейшей боли и ненависти, и отчаянье выбелило его лицо, сделав похожим на восковую маску. Через некоторое время, овладев своими чувствами, и окончательно решившись на то, что он замышлял во время всего обратного пути, он так обратился к старухе:

— Значит, если в пути меня что-нибудь задержит, или Мъяонелю не понравиться и это сердце, моя возлюбленная умрет?

— Выходит, что так, мой мальчик. Тем более тебе следует оставить пустые разговоры и поскорее отправиться в дорогу.

— О нет, мудрая Гветхинг! Кажется, я нашел куда лучшее решение. Посмотрим, понравиться ли Мъяонелю сердце самой лживой из всех шарлатанок, когда-либо живших на свете!

И он набросился на старуху. В тот же миг позади раздалось рычание — это собака и крыса, верные слуги Гветхинг, поспешили к ней на помощь. Но доспехи защитили Тайленара от их зубов. Волшебным мечом он убил крысу и поразил собаку, а затем снова обернулся к Гветхинг. Но ее уже не было на том месте. Воспользовавшись волшебным плащом, ведьма стала невидимой.

Долго Тайленар стоял посреди хижины, пялясь в пустоту, и пытаясь обнаружить старуху по скрипению половиц, но тщетно — потому что тот, кто носит волшебный плащ, становится неуязвимым, невидимым и невесомым. Однако когда юноша уже совсем отчаялся, то заметил крохотное серое пятнышко у самого пола — именно в этом месте в плаще имелась маленькая дырочка, прогрызенная мышью. Тайленар шагнул к этому месту, и содрал с ведьмы плащ, а потом, наступив на горло собственной чести, убил ее и вырвал из ее груди сердце. И в третий раз позвал Мъяонеля.

И когда Хозяин Безумной Рощи пришел, без слов протянул ему Тайленар еще трепещущее, теплое сердце колдуньи.

Мъяонель, взвесив в руке сей предмет, сказал так:

— Что ж, закономерное завершение жизни для такой пройдохи. Можно только удивляться тому, что прочие посетители не убили ее раньше. Скольких людей, магов и демонов одурачила Повелительница Глупости! Даже некоторые боги, говорят, были в числе ее жертв. Можно только позавидовать ее уму, хитрости и воле. Воистину, она была необычным существом даже среди нас, Обладающих Силой. Однако...

— Что на этот раз, будь ты проклят, чародей?!! — Истошно закричал юноша.

— Однако, ее душа — душа женщины. Я могу уважать Гветхинг, но не приму ее сердца. Ведь если я приму его, то стану влюбляться в мужчин, а не в женщин, и начну интересоваться красивыми мальчиками, а не тем, что пристало мужчине. К чему мне такие сложности?

— Но моя невеста может умереть, пока я буду отыскивать тебе что-то новое!

— Мне нет дела до твоей невесты.

— Но как мне быть?!!

— Мне нет дела и до тебя тоже. Принеси мне сердце, которое я найду подходящим для себя — и тогда я выполню твою просьбу. Не раньше.

Все это Мъяонель произнес все тем же ровным равнодушным голосом, каким говорил с юношей и прежде, и Тайленару на миг представилось, что разговаривает он не с живым существом, а судьбой или смертью, или с ожившим чучелом, манекеном, машиной.

И тогда он прошептал:

— Может быть, мое сердце сгодится тебе?

— Возможно, — ответил Мъяонель. — Но сначала я должен его взвесить.

Тогда юноша снял доспехи и вскрыл волшебным мечом себе грудь. Он вынул из груди источник жизни и сосредоточие своей души, и, слабея с каждой секундой (ибо драконья кровь позволяла ему жить некоторое время даже и с такой раной), протянул свое сердце Мъяонелю. И Мъяонель бережно взял сей предмет из холодеющих пальцев юноши.

— Да, — сказал он. — Да. Сердце, умеющее любить и способное ненавидеть. Способное на подлость, но никогда не предающее себя само. Готовое без колебаний погубить целый город, чтобы спасти жизнь того, кого любит. Беспринципное, подлое, гордое, доверчивое, глупое. Это — лучшее из всего, что ты предлагал мне, и я принимаю твой дар. Умри с миром.

И юноша недвижно застыл у его ног. Кровь перестала бешено вытекать из его тела, теперь она лилась медленно, неохотно, широкой лужей растекаясь по хижине старой прорицательницы. Некоторое время Мъяонель еще стоял над трупом юноши, а потом сотворил волшебную дорогу и отправился в царство Казориуса. Сердце он пока поместил в хрустальную шкатулку — ибо посчитал неразумным являться в дом того, кого называют Повелителем Сердец, имея в груди нечто, подвластное его Силе.

В колдовском поединке он одолел Казориуса и подверг его страшнейшей для магов участи — сковав, отнес в Земли Изгнанников. Под небом той проклятой страны истощалась и приходила в упадок любая магия, и волшебник, поживший там некоторое время, неизбежно терял свой колдовской талант. Оставив Казориуса в Землях Изгнанников, Мъяонель поспешил обратно. Во дворце тирана, заняв его золоченое кресло, Мъяонель отыскал невидимые нити, которыми Казориус связывал сердца своих подданных и сущности тех вещей, до которых мог дотянуться. Словно в центре грандиозной паутины оказался Мъяонель, и ощутил, как испуганно вибрируют нити, лишившиеся крепкой хватки Казориуса. Страна слабела с каждым часом, ибо из единого организма, в который превратил ее Казориус, неожиданно была вырвана самая важная часть — он сам. И земля рыдала, умоляя вернуть ей тирана, а люди, населявшие столицу, посылали проклятья тем силам, что унесли Казориуса и лишили их, его подданных, его благословленной власти.

И, наблюдая за судорожными движениями паутины, Мъяонель воззвал к своей Силе. И то, что было частью его собственной магии, то, что так презирали, боялись и отвергали люди, то, чего они гнушались и перед чем испытывали неодолимое отвращение — гниль, распад, безумие, умирание, яд и страх, и еще многое, подобное этому — вняло его призыву. Призрачные деревья Безумной Рощи окружили его, ломая камни и стены дворца, тени затанцевали в сумрачном воздухе, а тяжелые гранитные глыбы, железные решетки и толстые балки исказились, как будто состояли из воска, и вот, вдруг, в центре их возник огонь и заставил воск таять и меняться. Своей Силой Мъяонель прикоснулся к волшебной сети — самому дорогому, что еще оставалось у людей той страны после исчезновения Казориуса. Сеть, как живая, корчилась и извивалась, не желая умирать, но огонь Мъяонеля, огонь гнили, огонь безумия и хаоса, огонь смерти и вырождения, уже коснулся ее, и сеть распалась, сожженная, источенная плесенью, изъеденная бесчисленными насекомыми. А потом Сила вернулась к волшебнику: будто миллиарды крохотных насекомьих тел устремились к нему и скрылись в складках его плаща — и Мъяонель, оглядев разрушения, причиненные этому месту, сказал себе сам: "Договор исполнен." И, вынув теплое сердце юноши из хрустального ларца, поместил средоточье души Тайленара себе в грудь.

По-прежнему сидя на золотом троне (это было единственное сидение в центральном зале дворца), он ждал изменений. Оболочка воли и силы, сгущенная вокруг сердца, растворялась в чародее, не оставляя следа, а его собственная магия проникала в новое сердце, переиначивая его, принимая в себя, заставляя двигаться и жить. В этот час все чувства Мъяонеля вдруг обострились — он услышал, как за окном продолжают изрыгать проклятья рабы бывшего тирана, возненавидевшие освободителя за то, что он лишил их ошейников, и презирая то особенное волшебство, к которому он был причастен; увидел — внутренним зрением — как разгораются на улицах города ссоры и драки, как подданные Казориуса бродят по улицам, словно слепые, как навеки замолкает земля, потерявшая своего господина, и засыпает, умирает, становится бесплодной. Он сидел на троне, смотрел и слушал, оставаясь безучастным. Он ждал в себе перемен, а они медлили, и он уже стал опасаться, когда...

...Когда нечто острое ткнулось ему в грудь изнутри, наполнив пронзительной болью и всколыхнув давно забытые чувства. Он поднялся с трона, гордый, как король или бог, и почувствовал, как сердце ударило во второй раз, и в третий, и забилось ровно, став наконец его полноценной частью. И он почувствовал себя так, как будто долго спал, и наконец проснулся, был мертвым — и вдруг вернулся к жизни. Он вздохнул полной грудью и улыбнулся миру, который вновь наполнился смыслом.

После того, как произошло преображение, он хотел сразу же покинуть дворец, и уже сплел заклятье, открывающее волшебную дорогу, как вдруг нечто остановило его. Он не мог понять природу смутного беспокойства, поселившегося в его душе, но чувствовал, что не все еще дела закончены в этом месте. И тогда он еще раз, более внимательно, чем раньше, оглядел пределы дворца колдовским зрением, подолгу задерживая взгляд на каждом предмете. Он еще не понимал, что именно ищет. Однако, заглянув в одну из комнат, он мгновенно понял, что удержало его здесь.

Он стремительно покинул тронный зал, прошел сквозь стену и, миновав несколько комнат (не затрудняя себя тем, чтобы входить в них и выходить через двери), оказался в помещении, где лежала возлюбленная Тайленара, девушка по имени Айнелла. Казориус жестоко издевался над ней все эти годы — она была страшно изувечена и сейчас медленно умирала, потеряв то единственное, что еще как-то могло поддерживать ее жизнь — ту нить колдовской сети, которая соединяя ее с Казориусом и давала силы жить для того, чтобы служить ему. Смятение и пустота царили в ее душе.

Приблизившись к ложу, Мъяонель исцелил ее тело и очистил от безумия ее разум — поскольку его Сила могла не только приносить безумие, но и изгонять его. И, глядя на эту женщину, он почувствовал, что не может жить без нее, что любит ее больше, чем свою жизнь, и чтит выше, чем честь, и что готов на все ради нее. Это сердце Тайленара потянулось к предмету своей любви — сердце безумного юноши, что пожертвовал жизнью и душой ради Айнеллы.

И когда женщина, лежавшая на ложе, придя в себя, поднялась на ноги, Мъяонель опустился перед ней на колени.

И когда она спросила его, кто он, он ей ответил. Тогда она спросила, почему он называет ее своей госпожой. Он сказал, что любит ее. Он посчитал лишним скрывать от нее то, что наполняло его душу и стало для него отныне высшей ценностью и смыслом. Однако девушка ответила, что любит другого. Заплакав, она рассказала, как Казориус своими чарами подчинил ее, и, разлучив с женихом, заставил забыть о нем... однако теперь чары спали, и она должна найти Тайленара. Потому что она не может жить без него и любит его больше, чем свою жизнь, и чтит выше, чем честь. Может быть, Тайленар простит ее, а может быть — убьет, покарав за измену, но, так или иначе, она должна отыскать его.

И тогда душой Мъоянеля овладели смятение и жгучий стыд — ибо теперь, имея сердце, он посчитал способ, которым заполучил его, низким, бесчестным и недостойным. Он не смог скрыть от Айнеллы того, что ее возлюбленный мертв. Спроси она, что послужило причиной его смерти, он рассказал бы ей, потому что не мог ей лгать, ибо сердце Тайленара кричало от боли и сжималось от счастья, когда глаза Мъяонеля смотрели на девушку.

Но она не спросила. Она медленно вышла из комнаты и пошла по дворцу — и с каждым шагом походка Айнеллы становилась все быстрее и увереннее. Она вышла на широкий балкон, нависавший над пропастью, и некоторое время смотрела на море, разбивавшееся о прибрежные скалы, и на небо, выбеленное южным солнцем. Ветер, играя, путал ее длинные волосы. Потом она повернулась к Мъяонелю, безмолвно стоявшему за ее спиной.

— Ты говоришь, что любишь меня, — сказала она Хозяину Безумной Рощи. — Насколько искренна твоя любовь?

— Для меня не существует никого, кроме тебя. Скажи — и я сделаю для тебя все, что ты захочешь, исполню все, что ты потребуешь, ибо я — волшебник, и многие недоступные людям силы подвластны мне.

— Вот как, ты волшебник? Скажи, можешь ли ты воскресить моего возлюбленного, Тайленара? Я отдам тебе за это все, что ты ни попросишь — свое тело, если ты этого хочешь, или свою душу, если она зачем-то будет тебе нужна. Может быть, тебе требуется служанка? Я готова расстаться со своей свободой. Или моя молодость и красота? Я отдам и их тоже.

— То, о чем ты просишь, невозможно, — промолвил Мъяонель, отвернувшись. — Я не властен над мертвыми.

И, отвечая так, он слегка покривил душой — при желании, с его-то фантазией и изворотливостью, он наверняка смог бы каким-нибудь образом выманить у Бога Мертвых парочку усопших, или даже попросту украсть их. Но Тайленара не было среди мертвых, ибо он добровольно отказался не только от своей жизни, но и от самой души. Вернуть его было невозможно — и в этом Мъяонель не лгал.

Айнелла ничего не сказала в ответ. Отвернувшись к морю, она еще несколько минут смотрела на далекую, смутную линию горизонта, где сходились небо и вода. Мъяонель не беспокоил ее — он ждал, надеясь, что девушка сможет забыть того, кого теперь вернуть невозможно, и повернется к нему. Мъяонель был слеп, как слепы все влюбленные.

Наконец девушка оглянулась.

— Найди моих родителей, — сказала она спокойно, — и спроси их, согласны ли они на нашу свадьбу. Возвращайся и сообщи мне их решение. Я покорюсь их воле. Иди.

И Мъяонель ушел. Убежал. Спустя несколько секунд он уже стоял перед домом родителей девушки. Не потребовалось много времени, чтобы познакомиться с ними и обаять их: Мъяонель скрыл от них свою истинную природу, а так же то, что именно он уничтожил Казориуса и его магию. Мъяонель предстал перед родителями девушки в облике молодого человека — без сомненья, богатого, и без сомненья, благородного происхождения. Могли ли родители Айнеллы желать для нее лучшей доли в беспокойное время, наступившее после крушения власти тирана? Они согласились. И Мъяонель поспешил к девушке...

Айнелла, меж тем, отправила волшебника к своим родителям вовсе не для того, чтобы дожидаться их ответа. Ей нужно было избавиться от этого нового ухажера, чтобы без помех осуществить задуманное. Как только Мъяонель скрылся из глаз, Айнелла поднялась на широкие мраморные перила. Боль и вина не жгли ее сердце— нет, они спалили его дотла, оставив лишь пепел, ледяное безразличие и к жизни, и к смерти. Она обвиняла себя в смерти Тайленара — ведь из-за нее он стал изгнанником, из-за нее в конце концов погиб где-то на чужбине. Не улыбаясь и не плача, не боясь и не колеблясь — только надеясь, что сможет догнать своего возлюбленного на той дороге, которой следуют все мертвые — она шагнула вниз, с балкона — в бездну. Ее тело, рухнув с высоты более полумили, разбилось об острые прибрежные скалы. И когда Мъяонель возвратился на балкон, там уже давно никого не было.

Когда он понял, что произошло, пустота и пепел, оставленные на земле Айнеллой, переселились в его душу. Он взглянул на бесстрастное, холодное море, упал на колени перед небом и закричал:

— Нет!..

Но ничего не изменилось: Айнелла не воскресла из мертвых, жертва не воспылала любовью к своему палачу, волшебная дорога не унесла Мъяонеля вопреки его воле на секунду раньше, чем беспокойство заставило его продолжить поиски во дворце, Тайленар не отказался от своего решения, Гветхинг не закрыла двери перед своим старым знакомым. Все было по-прежнему, и все оставалось так, как было.

И вот тогда, на мраморном балконе над морем, Мъяонель проклял тот час и день, когда решил вернуть себе сердце, и ту радость и счастье, которые он испытал, принимая его.